Успенский П. Д. СТРАННАЯ ЖИЗНЬ ИВАНА ОСОКИНА. Часть 2. Жизнь (Линга Шарира). Глава 7. Понедельник  

Home Библиотека online Успенский П. Д. Странная жизнь Ивана Осокина Успенский П. Д. СТРАННАЯ ЖИЗНЬ ИВАНА ОСОКИНА. Часть 2. Жизнь (Линга Шарира). Глава 7. Понедельник

Успенский П. Д. СТРАННАЯ ЖИЗНЬ ИВАНА ОСОКИНА. Часть 2. Жизнь (Линга Шарира). Глава 7. Понедельник

Рейтинг пользователей: / 1
ХудшийЛучший 

ГЛАВА 7 

Понедельник

Утро. Горничная будит Осокина в половине восьмого. Он просыпается с неприятным чувством, что что-то нужно решать: — Идти или не идти в гимназию?

Вчера он даже не раскрыл книги. Невозможно же идти с неприготовленными уроками! Лучше остаться дома на день, на два. В глубине души он уже вчера с утра решил, что сегодня не пойдет. Но нужно найти какую-нибудь причину. Как досадно, что он сказал матери, что пойдет.

Вместо того чтобы вставать, он долго лежит в постели, положив около подушки часы и следя за стрелкой. Горничная входит несколько раз и старается поднять его. Наконец половина девятого, когда ему нужно уже быть в гимназии. Осокин встает. Ему досадно на себя за то, что он остался, и в то же время он чувствует, что ни за что не мог бы пойти. Ему хочется думать сегодня о чем-нибудь приятном. Все неприятное, тяжелое, скучное откладывается на послезавтра. Сегодня он будет лежать на диване, читать, думать... Но в то же время что-то точно сосет его изнутри, и он не может победить укоров совести и какой-то неловкости перед самим собой.

— Да, очень скверно, — думает он. — Если я, действительно, вернулся сюда, чтобы все изменить, то почему же я делаю все по-старому? Нет, я должен твердо решить, с какого времени и как все должно измениться. В конце концов это даже хорошо, что я остался дома. По крайней мере я все обдумаю. Но почему так скверно на душе? Раз уж сделал, нужно по крайней мере быть веселым. А то и пойти скверно, и оставаться скверно.

В этот момент он понимает, что ему тяжело думать о том, что он сейчас увидит мать. Она ничего не скажет, а это хуже всего. Лучше бы они поговорили, разобрались во всем этом. Может быть, в разговоре он нашел бы способ дать ей понять все, что он знает, о чем он думает. Но будет совсем иначе, а это и есть самое неприятное.

Осокин чувствует и недовольство самим собой и отвращение ко всему на свете!

— И глупее всего то, что я прекрасно помню совершенно такое же утро, когда я не пошел в гимназию. И я помню, что из этого вышли большие разговоры, и в конце концов положение в гимназии сделалось совершенно невыносимым. Нет, это все должно перемениться, сегодня же начинаю заниматься. Попрошу, чтобы мне написали уроки. А потом нужно поговорить с мамой, я не могу жить в пансионе. Пускай она устроит, чтобы я был приходящим.

Его воображение живо рисует картину, как он вечером сидит с матерью и готовит уроки. Ему делается тепло на душе и приятно. В этом настроении он выходит из комнаты.

Осокин пьет чай с матерью. Она обижена и молчит. Ему досадно, что она не понимает его решения серьезно начать заниматься и придает значение тому, что он сегодня не пошел в гимназию. Он тоже надувается и молчит. Мать, не говоря ни слова, выходит из столовой. Осокин чувствует себя оскорбленным. Ему так много хотелось сказать ей, а она всегда в таких случаях отгораживается от него. На душе у него нехорошо, он чувствует, что сегодняшнее отсутствие в гимназии ему даром не пройдет. Начинать делать что-нибудь, читать или просто думать, тем более заниматься уроками сейчас совершенно не хочется.

Некоторое время он стоит у окна и потом с решительным видом направляется к двери.

— Пройдусь немного, — говорит он себе. — Потом приду и буду заниматься.

Ему кажется необыкновенно заманчивым видеть сейчас московские улицы. Во-первых, в необычное время, в будни, все кажется другим, а потом теперь все, даже хорошо знакомые, места говорят о прошлом, о том, что было когда-то раньше, все полны странных, волнующих воспоминаний.

Осокин приходит домой к завтраку.

— Приезжал из гимназии учитель, — говорит ему горничная, — с барыней говорил. Очень сердится. У Осокина падает сердце.

— Как я мог забыть? Инспектор прислал воспитателя. Ну, конечно! И он даже не застал меня дома. Я помню, что это именно так и было. Теперь начнется история... Интересно, что мама сказала ему?

Входит его мать. У нее очень расстроенный вид.

— Ваня, здесь был воспитатель из гимназии. И я даже не знала, что тебя нет дома. И не знала, что сказать ему. Придумывала что-то, говорила, что тебя всю ночь мучили зубы и что, вероятно, ты уехал к зубному врачу. Но это все вышло очень нескладно. Он сказал, чтобы ты сейчас же, как придешь домой, ехал в гимназию и привез свидетельство от зубного врача. Иначе они непременно пошлют к нему. Мне все так неприятно, я не умею врать. Этот воспитатель совсем, как сыщик, допрашивал меня, когда ты лег, когда тывстал, к какому врачу поехал. Зачем ты меня ставишь в такое положение? И что теперь ты будешь делать?

Осокин чувствует и жалость к ней, и раскаяние, и стыд, а больше всего ужас перед тем, что все начинает идти совершенно так же, как было раньше, точно медленно поворачивается колесо какой-то страшной машины, — колесо, к которому он привязан, которого он не может ни остановить, ни задержать. Да, все это было!

Он вспоминает мельчайшие детали, слова матери, выражение ее лица, замерзшие стекла в окне. И не знает, что ответить.

— Я хотел поговорить с тобой, мама, — произносит он наконец, с каким-то холодом в душе сознавая, что повторяет свои собственные прежние слова. — Я больше не могу жить в пансионе. И сегодня я не пойду в гимназию. Тебе придется поехать к директору и поговорить с ним. Пускай они сделают меня приходящим. Я три воскресенья сидел без отпуска и четыре недели не выходил на воздух. Воспитателям лень гулять с пансионерами, и они отговариваются дурной погодой. И каждый думает только о себе, не понимает, что и другие делают то же самое. Скажи это директору. Это безобразие. Я больше не могу этого выносить.

— Ах, Ваня, — говорит мать, — конечно, я всегда хотела сама, чтобы ты жил дома. Но ты понимаешь, что ведь если я возьму тебя из пансиона, ты потеряешь право на казенное содержание. Назад уже нельзя поступить. А подумай, если я вдруг умру, что ты будешь делать? Я хотела бы, чтобы ты еще год или два побыл в пансионе.

— Я не хочу думать, что ты можешь умереть. И ты не можешь умереть. А в пансионе я больше не могу оставаться. Пускай лучше пропадает казенное содержание. Но я не могу.

Они долго говорят с матерью, и потом она уезжает.

Осокин остается.

— Это ужасно, — говорит он сам с собой. — Неужели волшебник прав? Неужели я ничего не могу изменить?

Пока все идет, как часы, точно заведенное. Даже страшно делается! Но ведь этого же не может быть! Ведь я же не гимназист на самом деле. Ведь я же взрослый человек. Почему же я не могу справиться с жизнью и с делами гимназиста? Это смешно! Нужно взять себя в руки и заставить работать и думать о будущем. А пока это все даже к лучшему. Я буду приходящим. Я знаю, что все устроится. Ну, а тогда будет легче. Буду читать, буду рисовать, буду писать. Нужно стараться ничего не забыть. Ну, как мой английский? Как начинается эта сказка Стивенсона? «The King of Duntree had a daughter...» Нет, не «Duntree», a «Duntrine». — «The King of Duntrine had a daughter»... Как же дальше?

Он долго думает.

— Не могу вспомнить. Но я вспомню или нужно достать ее и прочитать. Ну как же все-таки... Нет, не помню. Странно! Тогда, три недели тому назад, я всю сказку помнил, а теперь уже забыл. Нужно читать по-английски. Чтобы мама не удивилась, я скажу, что хочу учиться английскому. Куплю себе какой-нибудь самоучитель и выучусь. Но, главное, нужно заниматься этой гимназической учебой. Я ни за что не хочу остаться на второй год. Если не останусь, это будет значить, что я кончу гимназию. Когда перейду в пятый класс, это будет для меня признаком того, что я что-то начал менять к лучшему. Я помню, что тогда я застрял в четвертом классе...
 




Популярное