Успенский П. Д. СТРАННАЯ ЖИЗНЬ ИВАНА ОСОКИНА. Часть 2. Жизнь (Линга Шарира). Глава 12. В больницк  

Home Библиотека online Успенский П. Д. Странная жизнь Ивана Осокина Успенский П. Д. СТРАННАЯ ЖИЗНЬ ИВАНА ОСОКИНА. Часть 2. Жизнь (Линга Шарира). Глава 12. В больницк

Успенский П. Д. СТРАННАЯ ЖИЗНЬ ИВАНА ОСОКИНА. Часть 2. Жизнь (Линга Шарира). Глава 12. В больницк

Рейтинг пользователей: / 0
ХудшийЛучший 

ГЛАВА 12 

В больнице

Воспитатель трогает его за плечо, и они идут из зала. Мельком Осокин видит Таракана, который продолжает стоять с двугривенным на ладони, и ему делается смешно, так что хочется громко хохотать, и он с трудом удерживается.

В классах уже идут уроки.

— Что же теперь мне делать? — с усмешкой спрашивает Осокин воспитателя. — Я могу идти домой?

— Нет, — говорит тот. — Вызовут вашу мать, и она вас возьмет.

Воспитатель ведет Осокина в больницу. Это три небольших комнаты внизу.

Там два первоклассника в синих халатах и неприятный толстый пансионер в очках из седьмого класса, у которого гимназисты подозревают сифилис и который почти все время живет в больнице.

Воспитатель оставляет Осокина и уходит. Тот садится у окна и смотрит на улицу. Ощущение безразличия к самому себе и ко всему на свете опять уходит от него. Он чувствует себя гимназистом, на которого сейчас орал директор и которого исключили из гимназии.

Что такое вы натворили, Осокин? — интересуется пансионер в очках.

— Так, ерунда, — отвечает Осокин и отворачивается в сторону. Тот стоит некоторое время возле него, видимо, не зная, что сказать, потом уходит в другую комнату.

Через два года я смогу поступить в университет. Нужно только уговорить маму не огорчаться. Нужно, чтобы она поняла, что гимназия только мешала мне. Поэтому, вероятно, все так и случилось. И, в конце концов, — все к лучшему. Теперь начинается чистая страница, и я могу писать на ней все, что захочу.

Осокин неподвижно сидит у окна. Он начинает хотеть есть, делается холодно. Наверху слышен шум. «Вторая перемена», — отмечает он.

Потом шум затихает, очевидно, начинается урок. Время тянется невероятно медленно. Наконец в больницу приносят завтрак. Сторожа болтают с больничным дядькой. Семиклассник в очках выходит к ним, и Осокин слышит, что говорят о нем. Его охватывает злоба и отвращение ко всем к ним. Ему и противно здесь сидеть, и скучно, и холодно и хочется, чтобы это тянулось как можно дольше, чтобы мать как можно дольше не приезжала.

Кончают завтрак, стучат тарелками, уносят посуду. Наверху начинается шум. Большая перемена. Опять все затихает. Осокин начинает надеяться, что мать не приедет. Это бы так облегчило все дело. «После четвертого урока я попробую уйти с приходящими, — думает он. — Швейцарам, конечно, не велено пускать меня, но можно проскользнуть». Он проходит в другую комнату — сторожа нет, можно было бы уйти, но нужно подождать перемены. Он опять садится у окна.

Теперь ему совсем не хочется думать о гимназии, о том, что его исключили. Мысли уходят к другим, гораздо более приятным, темам. Осокин думает о лете, о том, что он купит себе ружье. Одна за другой начинают подниматься и проходить картины: лесного озера, болотца с березками... Потом Осокин оглядывается вокруг, и ему делается почти смешно, что он так спокойно принял свое исключение. «Кажется, я на самом деле знал, что это случится, поэтому и не удивился, — говорит он себе.

Время идет медленно. Первоклассники в другой комнате играют в домино. Осокин сидит и смотрит в окно. На душе у него очень нехорошо, так нехорошо, что он даже боится думать.

— Что же это такое? — говорит он себе. — Ведь я же знаю, что мне непременно нужно было кончить гимназию, для того чтобы сделать все так, как я хотел. А что же вышло? Опять все то же самое. И теперь я прекрасно помню, что тогда я точно так же сидел у этого же окна и точно так же думал, что вот, меня исключили из гимназии. Значит, все повторяется без перемен? Зачем же было возвращаться? Значит, я не буду в университете. Бедная мама! Она так мечтала! И какое это, вообще, свинство перед ней. У нее все время болит сердце. А теперь ее потащут сюда, будут ей говорить всякие гадости про меня. И она будет чувствовать, что я почти погиб. Во всяком случае, для нее это все очень много значит. Потом, конечно, как-нибудь все наладится. Буду готовиться к экзамену «на зрелость». Не в юнкерское же в самом деле идти! Но теперь, теперь —вот что скверно! Бедная мама! Эти идиоты совсем измучают ее. И одного я не могу понять: зачем я это сделал? Зачем надел очки на Цезаря? Ведь если уж говорить искренне самому себе, я все знал с самого начала. Знал, что меня поймают, что обвинят в том, что я сломал замок. И все-таки я сделал то же самое, как и тогда!? Очень мне нужен этот Цезарь или попечитель! И курьезнее всего то, что и в тот раз я тоже все знал заранее, что из этого выйдет, а потом точно так же сидел здесь и обвинял себя. Сейчас я помню это совершенно ясно. Что же будет дальше? Неужели так все и пойдет? Нет, это ужасно! Не могу думать! Нужно найти что-нибудь, на чем остановиться.

Так не может быть. Не нужно поддаваться этим мыслям. Ну, скверно, гадко, но выход должен быть. Очевидно, в гимназии я уже ничего не могу изменить. Видимо, все уже было испорчено раньше. И здесь я был связан, а теперь буду свободен. Стану заниматься, много читать. Это гораздо лучше в конце концов. Я даже скорее приготовлюсь дома к экзамену.

Но сидеть ужасно скучно.

Наконец, когда Осокин меньше всего ожидает, хлопает дверь в другой комнате и входят надзиратель с его матерью. Первоклассники выходят, становятся у двери и с любопытством рассматривают ее. Толстый пансионер приотворяет дверь и тоже с любопытством смотрит.

Осокин видит, что у матери очень расстроенный вид, и у него падает сердце. Его спокойствие, которым он был так доволен минуту назад, кажется ему самым безобразным эгоизмом, а рассуждения об экзамене на зрелость и об университете сразу все рушатся, и остается одна неприкрытая и невероятно уродливая правда: его исключили из гимназии. И он знает, что это значит для матери.

— Что же это такое, Ваня? — спрашивает она в отчаянии.

Он молчит и смотрит на надзирателя. «Что же ты спрашиваешь меня при этой обезьяне? Что я могу сказать?» — мысленно говорит он. Но в действительности у него такой вид, точно он сконфужен и молчит.

— Мы можем ехать, — бормочет он. — Я тебе все расскажу. Это все было не так.

Они выходят из больницы и через коридор и пустой гимнастический зал идут в швейцарскую. И в эти моменты Осокин чувствует, что он все-таки любит гимназию и что ему жалко уходить отсюда с тем, чтобы больше никогда не возвращаться, и глупо и досадно чувствовать себя выгнанным. Он видит, что мать совершенно убита, и ему делается совсем не по себе.

В швейцарской мать волнуется, долго не может найти перчатки, ищет портмоне, дает швейцару на чай гораздо больше, чем следует.

И Осокину невыразимо жалко ее и в то же время досадно на нее за то, что она приехала. Было бы гораздо лучше, если бы она предоставила ему выпутываться одному. Они выходят.

— Что ты со мной делаешь, Ваня? — говорит она. — Зачем ты подвергаешь меня таким унижениям? И что ты с собой делаешь?

У нее перехватывает голос. Осокин чувствует, что она сейчас заплачет.

— Поедем домой, мам. Я тебе там все расскажу.

Он хочет прибавить, что все будет хорошо, но взглядывает на мать и молчит.

Они садятся на извозчика и едут. Всю дорогу Осокин ничего не говорит и только изредка поглядывает на мать. Она тоже молчит.

— Я хочу знать одно, — думает Осокин. — Почему, зная все, что будет, я все-таки так поступал? Почему я не поступал иначе? Или я не мог делать иначе? И почему, если не мог, часто кажется, что все вполне зависит от меня?

Он сосредоточенно думает.

— Кролик, на которого смотрит змея, может рассуждать совершенно так же, как я. Почему он не убегает? Он совершенно свободен. И он знает, что будет. Змея его съест, если он не убежит. Он хочет убежать, но вместо этого начинает подходить все ближе к змее. И каждое мгновение, приближаясь к змеиной пасти, он, вероятно, страшно удивляется, зачем он это делает. Главное, зачем он это делает, если прекрасно знает, чем все кончится? Но его гипнотизируют глаза змеи, и ему хочется видеть их ближе. Может быть, ему кажется, что он еще успеет убежать? Неужели все это означает, что я должен признать свое поражение? Нет, нет и нет! Теперь я буду стараться найти Зинаиду.

Но у него уже выработалась привычка наблюдать свои мысли и критически рассматривать себя как бы со стороны. На самом деле он думает, что поиски Зинаиды будут только предлогом для того, чтобы не сидеть дома, и что в конце концов из его прекрасных намерений ничего не выйдет. Ему делается совсем скверно.

Если бы Осокин был сейчас один, он легко поднял бы свое настроение, уйдя в какие-нибудь мечты. Но присутствие матери служило живым напоминанием о случившемся и живым укором: как бы все время напоминает о реальной правде жизни и о том, к чему в результате приводят его благие начинания. В то же время ему уже очень надоело «думать в минорном тоне»,—так он сам невольно себе говорит, и его мысль сама собой стремится на другие, более приятные, пути. Он не любит долго оставаться в плохом настроении.
 




Популярное