Успенский П. Д. СТРАННАЯ ЖИЗНЬ ИВАНА ОСОКИНА. Часть 2. Жизнь (Линга Шарира). Глава 15. Дядя  

Home Библиотека online Успенский П. Д. Странная жизнь Ивана Осокина Успенский П. Д. СТРАННАЯ ЖИЗНЬ ИВАНА ОСОКИНА. Часть 2. Жизнь (Линга Шарира). Глава 15. Дядя

Успенский П. Д. СТРАННАЯ ЖИЗНЬ ИВАНА ОСОКИНА. Часть 2. Жизнь (Линга Шарира). Глава 15. Дядя

Рейтинг пользователей: / 0
ХудшийЛучший 

ГЛАВА 15 

Дядя

Через несколько дней. Танечка на террасе с каким-то шитьем. Осокин входит из сада.

— Я пойду после обеда на Зуево болото, кто со мной хочет идти? — спрашивает Танечка нараспев, не поднимая головы и лукаво улыбаясь.

— Танечка, милая, я хочу, — говорит Осокин, подходя к ней. — Только, знаешь, нам следовало бы быть немножко поосторожнее. Эти дни мы все время с тобой вместе, и это слишком заметно.

— Ну так что ж? — Танечка откусывает нитку и мельком взглядывает на него.

— А то, что в конце концов все может кончиться очень скверно. Мне кажется, что дядя очень подозрительно глядит на нас. И прислуга, вероятно, уже болтает. Я уверен, что тебя кто-нибудь видел, когда ты третьего дня выскочила из моего окна утром.

— Трусишка! — говорит Танечка презрительно. — Вот барышня-то! . . Всего боится! Ну и пускай видели, ну и пускай болтают. Я ничего не боюсь. — Она задорно встряхивает головкой.

Танечка, милая, не сердись, — говорит Осокин, — ты сейчас очень похожа на Белоножку, когда она капризничает.

— Ты все смеешься надо мной. — Танечка надувает губки. — То я на Белоножку похожа, то еще на невесть что...

— Не сердись, милая.

— Пойдешь за грибами?

— Поцелуй меня, пойду!

— Вот еще, дорого просите!

— Ну дай шейку поцеловать.

— Пальчик... Ах да ну тебя, забыла совсем. На стол накрывают. Мне закуску посмотреть надо. Танечка убегает.

— Она милая, — говорит Осокин, — только мы ходим по самому краешку и должны оборваться. Как это все налетело сразу...

Он идет вслед за ней.

В столовой Танечка, нагнувшись над столом, размешивает горчицу с приправой для селедки. Осокин подкрадывается к ней и целует ее в шею. Она вскрикивает и замахивается на него полотенцем. Он хватает ее за талию, прижимает к себе всем телом и целует в губы.

Танечка слабо сопротивляется и перевертывается в руках Осокина, подставляя ему по очереди щечку, ушко, шейку.

В это время дверь отворяется, и на пороге появляется и останавливается дядя. Танечка отскакивает от Осокина.

— Ну вот! — мысленно говорит Осокин. — Я знал, что так будет.

Ему и неприятно, и стыдно, и сердце бьется сильными ударами. Ему досадно, что он не может скрыть своего волнения, и в то же время смешно — до такой степени все разыгралось именно так, как он представлял себе.

Дядя смотрит на них и, ничего не сказав, идет к столу. Осокин чувствует себя очень глупо. И хуже всего, что нужно садиться за стол и делать вид, что ничего не произошло. Танечка сконфужена и, вся малиновая, разливает суп, стараясь не глядеть ни на дядю, ни на Осокина. Дядя, видимо, взбешен, но ничего не говорит. Осокину больше всего хочется уйти.

Дядя нехотя проглатывает рюмку водки и ест суп.

Молчание начинает делаться тягостным.

— Куда ездил? — спрашивает дядя сердитым тоном.

— В Орехово за газетами, — отвечает Осокин.

— Можно было конюха послать.

 «Что он этим хочет сказать? Что я ничего не делаю?» — думает Осокин.

— Гоняешь без дела, — точно отвечая ему, говорит дядя. Потом, после большой паузы, прибавляет:

— Мне с тобой нужно поговорить, зайди ко мне в четыре часа.

Наконец обед кончается.

Осокин идет в сад, потом обходит вокруг дома. Танечки нигде не видно.

У него какое-то брезгливое чувство ко всему, что случилось, но в то же время он с удивлением замечает, что на душе очень спокойно, спокойнее, чем было утром. Точно что-то, что должно было случиться, наконец-то случилось — и теперь ему легче, потому что больше от него уже ничего не зависит. Будь что будет. Думать ему не хочется.

— Все равно, — думает он. — Черт бы побрал все это. Я знал, что так будет, но ничего не мог сделать иначе. Если бы все повторилось, я делал бы то же самое. Конечно, было глупо целоваться с Танечкой в столовой. Но все равно — рано или поздно мы должны были кому-нибудь попасться. Интересно, что старик скажет. Но, что бы там ни было, я знаю, что не мог отказаться от Танечки. Значит, я шел на все. И теперь поздно плакать. И, наконец, все это было! Я целовал и любил ее. Этого уже у меня никто не отнимет.

Осокин вдет в рощу за садом. Выходит в поле. Долго сидит на опушке почти без мыслей. Потом возвращается назад. Еще только три часа.

— Где барышня? — спрашивает он пробегающую через дверь горничную,

— Поливановская барыня приезжали, они с ними уехали, на наших лошадях, своих отдыхать оставили. Поливанов в сорока верстах.

— Черт туда понес Танечку, — думает Осокин. — Значит, раньше завтрашнего вечера она не приедет. Это, верно, дядя ее отправил. Что такое у него на уме?

Ему делается скучно и неприятно. Он идет в сад и долго курит под старой яблоней.

В четыре часа Осокин заходил к дяде. Тот сидит в кожаном кресле перед большим столом. На столе запечатанное письмо.

— Садись, — говорит дядя, не глядя на него.

Видимо, ему неприятен разговор с Осокиным, и он хочет поскорей отделаться от него.

И Осокин чувствует и в настроении дяди и в том, что он сейчас скажет, что-то из того скучно-серьезного мира, всегда враждебного ему и совершенно непохожего на фантастический мир поцелуев, мечтаний, голых пле-чей Танечки, восходов солнца над озером, одиноких поездок верхом по лесной дорожке. И он живо ощущает глубокую внутреннюю враждебность этих двух миров.

— Твоя мать написала мне незадолго до смерти, — продолжает дядя. — И я обещал ей позаботиться о тебе.

Осокин смотрит на серебряную чернильницу на столе. Если между двумя чернильницами сделать круглый мостик, то будет похоже на пруд в Сокольниках. Что такое говорит дядя?

— ...Теперь я вижу, что ты здесь бездельничаешь, бьешь баклуши, и я решил отправить тебя в Петербург. Нечего там думать о заграничных университетах. Раз уж тебя исключили из гимназии, значит, для университета ты не годишься. Не перебивай меня. Вот что я тебе

говорю. Я вижу, как ты готовишься. И я решил определить тебя в юнкерское. Будешь работать, станешь офицером. Поедешь в Петербург. Вот тебе письмо к полковнику Ермилову — это мой приятель. У него школа для подготовки в военные училища. У него и жить будешь. Вот деньги на дорогу. На мелкие расходы, на платье будешь получать от Ермилова. Собери свои вещи. В десять тридцать поезд в Горелове. В семь часов выйдешь, как раз поспеешь.

Дядя встает.

— А я сейчас еду в Поливаново.

По-прежнему не глядя на него, дядя протягивает ему руку и после короткого рукопожатия уходит в другую комнату.

Осокин идет к себе. Он и обижен и расстроен, и какой-то комок подступает к горлу, и в то же время он чувствует с удивлением, что он почти рад! Чему? Он сам не может ответить. Но впереди что-то новое, неизвестное. Завтра будет то, чего не было вчера. И это новое уже влечет его. Только, как же Танечка? Ему делается грустно и как-то физически больно в груди, а вместе с тем поднимается все более и более неприятное чувство к дяде. Главное, ему стыдно сознаваться себе теперь, что он почти полюбил дядю.

— Если он может так относиться ко мне, — думает Осокин, — то я очень рад, что все так произошло. Если бы он хотел, то мог бы найти тысячу других выходов. Почему он думает, что имеет право распоряжаться нами? Конечно, я теперь ничего не скажу ему. Но если он думает, что заставил меня отказаться от Танечки, то он очень ошибается.

В голове у Осокина сразу возникает тысяча планов. Ни в какое юнкерское он готовиться в Петербурге не станет, а найдет себе работу в журналах, переводы с английского и итальянского, будет готовиться в университет и выпишет к себе Танечку. Нужно только написать ей, чтобы она знала и ждала и не думала, что он забудет ее так же, как ее забыли другие «милые дружки».

Он достает бумагу и пишет: «Милая Танечка, дядя отправляет меня в Петербург готовиться в юнкерское. Но я буду готовиться в университет. Не забывай меня. Мы скоро увидимся. Как и что, пока ничего не скажу. Но жди от меня письма. Я напишу в Горелово до востребования. Тебе передадут оттуда, когда придет письмо. Целую тебя крепко-крепко. Как тогда у озера, помнишь? Твой И. О.»

Потом он запечатывает письмо и смотрит на часы. Уже шестой час. Странное ощущение — час с небольшим прошел после того разговора, а Осокину кажется, что его уже здесь нет. Все стало чужим. И в душе сильнее всего звучит нетерпение — скорее ехать.

— Письмо дам Митьке, — соображает Осокин, — и велю ему передать Танечке не дома, а в саду. Он это сумеет сделать. Ну ладно, мы еще посмотрим. Теперь нужно укладываться. Да, я понимаю, почему мне стало почти приятно, что я отсюда уеду. Я все время чувствовал какое-то раздражающее наблюдение за собой. И то, что я не занимаюсь, и то, что я лишний раз верхом проеду, и Танечка... Все равно, я не мог бы здесь жить долго. Я хочу иметь право делать то, что я хочу, а не то, что кто-нибудь другой находит хорошим или нужным. Ничему я никогда не подчинялся и ничему не подчиняюсь.

Через два часа Осокин с чемоданом едет на тройке на станцию. Белоножка идет правой пристяжной. У Осокина тяжело на душе, ползут безнадежные мысли. И он опять думает о матери, о том, что пока она была жива, он не сделал ничего, что хотел сделать для нее.

— Все это было важно тогда, — говорит он себе. — Теперь мне все равно. Я ничего не хочу, и мне все безразлично.

В памяти у него почему-то всплывают комната волшебника и весь разговор с ним. Теперь это кажется сном или фантазией, но каким-то странным сном, который гораздо реальнее действительности и рядом с которым превращается в сон действительность.

Тройка, стуча копытами, шагом переезжает через мост. Белоножка косится на реку и, перебирая ногами, жмется к кореннику. Больно колотится сердце. Вчера они шли здесь с Танечкой. И кроме того, когда-то давно-давно, было то же самое, та же тройка, та же самая колющая в сердце тоска. Все было. Осокину делается невыразимо грустно и хочется плакать.

И в то же время впереди, в непонятном завтра, уже что-то мелькает, что-то зовет к себе, чувствуется что-то неизбежное и влекущее.
 




Популярное