Успенский П. Д. СТРАННАЯ ЖИЗНЬ ИВАНА ОСОКИНА. Часть 2. Жизнь (Линга Шарира). Глава 16. Чертова механика  

Home Библиотека online Успенский П. Д. Странная жизнь Ивана Осокина Успенский П. Д. СТРАННАЯ ЖИЗНЬ ИВАНА ОСОКИНА. Часть 2. Жизнь (Линга Шарира). Глава 16. Чертова механика

Успенский П. Д. СТРАННАЯ ЖИЗНЬ ИВАНА ОСОКИНА. Часть 2. Жизнь (Линга Шарира). Глава 16. Чертова механика

Рейтинг пользователей: / 0
ХудшийЛучший 

ГЛАВА 16

Чертова механика

Еще через два с половиной года. Осокин — юнкер московского военного училища. Ему девятнадцать лет. Через полгода он должен кончить училище.

Осокин приходит в гости к своему гимназическому товарищу Соколову. Соколов — студент-юрист. Он недавно получил наследство, у него хорошая квартира. Гости. Несколько молодых людей, один офицер, один старый актер и дамы — две француженки и две опереточные актрисы играют в карты.

Осокин сидит у стола с закуской, со стаканом вина и с папироской и смотрит на играющих. Обе француженки и одна из актрис, очень хорошенькие, утрированно-нарядные, надушенные и напудренные, кричат, хохочут. Ничего резкого или неприятного, но все-таки определенный тип. Его внимание привлекает больше четвертая: странно задумчивая блондинка в черном платье с небольшим четырехугольным вырезом на груди. Она не бросается в глаза сразу, но, в сущности, интереснее всех. Тонкий профиль, глаза с большими темными ресницами и замечательно спокойная манера держаться просто и с достоинством. С ней и говорится совсем иначе, чем с другими. Она производит впечатление дамы из общества, где бы она ни была, везде нашла бы, что и как говорить.

В то же время в ней чувствуется больше, чем в трех первых вместе взятых, что-то такое ударяющее в голову, как шампанское. Чувствуется, что она может быть совсем другой, если захочет. Осокин смотрит на ее руки, открытые до локтей, белые с синими жилками. Он необыкновенно сильно чувствует в ней женщину.

Они встречаются уже третий раз, и ему кажется, что в коротеньких разговорах между ними идет какой-то один, только им понятный, другой разговор. И, вообще, с ней приятно говорить, она все знает, всем интересуется.

Она чувствует его взгляд и оборачивается к нему.

— Идите мне помогать, — приглашает она. — Я все время проигрываю.

Осокин подходит к столу.

— Все равно мне скоро уходить, не стоит начинать.

— Ну, попробуйте, поиграйте за меня.

От нее пахнет тонкими, чуть слышными духами, похожими на нее, и, нагибаясь над ее картами, Осокин видит в разрезе платья ее грудь, такую же, как и руки, белую с синими жилками. Ему становится весело и радостно. Он садится рядом с ней и придвигает свой стул почти вплотную к ее стулу. Она улыбается. И Осокина охватывает особое чувство, которое он хорошо знает. — Сейчас все будет делаться так, как он хочет, но потом ему придется дорого заплатить за это.

— Пускай! — думает он, ощущая тепло, идущее от соседки.

Сдают. Осокин приподнимает ее карты. Некоторые прикупают. У Осокина семь.

— Карточку, — просит он. Ему дают. Двойка!

— Восемь, — говорит Соколов.

— Девять, — Осокин передвигает порядочную кучу бумажек своей соседке.

Браво, браво! — кричит она. — Нет, вы не должны уходить. Я не пущу вас. Я бы ни за что на свете не решилась прикупать к семерке.

— Иногда нужно, — поясняет он. — Но только иногда.

— А как это узнать?

— Нужно чувствовать, когда нужно и когда нет.

— Ну хорошо, пожалуйста, чувствуйте сегодня за меня.

— Увы, я могу чувствовать только полчаса. У меня отпуск до двенадцати, и я должен быть в училище без пяти двенадцать.

— Ну, а если вы опоздаете, вас в угол поставят?

— Хуже, мне сбавят балл, и тогда я не попаду в первый разряд. У меня уже есть замечание. А если намного опоздаю, могут исключить.

— Неужели за это могут исключить?

— Видите, нас приучают к дисциплине. И поэтому всему придается особое значение. Отпуск до двенадцати — значит, я должен умереть, а быть в училище к двенадцати. Но это еще что, есть вещи хуже. Например, мы не имеем права возражать, что бы нам ни говорили. Это — самое трудное. Представьте себе, что вам говорят что-нибудь очень несправедливое и обвиняют вас в том, чего совсем не было. И вы должны молчать.

— Я бы не могла, — решительно заявляет соседка Осокина.

— Но тогда вас исключили бы из юнкерского.

Приостановившаяся игра начинается снова. Осокин выигрывает. Приносят «Крюшон». К Осокину с его соседкой подходит Соколов.

— Помнишь, я тебе предсказывал в гимназии, что у тебя будет рыжая борода, — говорит Осокин, — и что ты будешь адвокатом? Первое исполнилось. На второе будем надеяться. Во всяком случае, ты на юридическом, а не в институте путей сообщения, как собирался. Что ты на это скажешь?

— Вы умеете предсказывать?—спрашивает соседка Осокина.

Да, я все знаю вперед, только не для всех.

— А мне можете предсказать что-нибудь?

— Вам — не знаю, кажется, нет. Но себе я часто предсказываю. И иногда это очень неприятно. Понимаете, я все знаю вперед, а изменить ничего не могу. Точно заколдован!

— Ну а теперь вы что видите? Осокин смеется.

— Теперь я вижу, что меня выставят из училища, если я сейчас не пойду. В самом деле, нужно идти.

— Ах, как жалко, я без вас опять все проиграю. Нельзя ли как-нибудь остаться?

— Можно-то можно, только очень сложно. Тогда придется заболеть, и нужно будет доставать докторское свидетельство.

— Мы вам напишем! — кричит другая актриса через стол.

Игра опять идет, и Осокин снова выигрывает.

— Я знаю, этого не следует делать, — говорит он, — только для вас. И потом, я думаю все-таки через пять минут идти. Если проиграю, уйду! Хорошо?

Но снова выигрывает. Играют дальше.

— Ну вот, я, кажется, уже заболел, — вздыхает Осокин, передавая деньги своей соседке и тихонько пожимая кончики ее пальцев.

— Я вас буду лечить, — смеется она.

— Хорошо, — отвечает он, — уговор дороже денег. Но вы себе представить не можете, как мне надоедает знать все вперед.

— Что вы знаете сейчас?

— Я знаю, что будет что-то скверное, но мне все равно. Иногда на меня находит такое настроение, что мне хочется идти наперекор, вразрез. Пускай будет что будет.

— И вы знаете только это, больше ничего? — она искоса взглядывает на Осокина, улыбаясь глазами. И Осо-кину делается даже страшно, что он мог быть таким

дураком и мог уйти в училище. Конечно, он пойдет ее провожать... Между ними уже что-то решено...

Игра идет. Теперь Осокину кажется, что он действительно знает другое. Он выигрывает больше всех и ухаживает за своей соседкой.

Разъезжаются под утро, и Осокин едет провожать свою партнершу.

— Я вернусь к тебе, — говорит он Соколову, отведя его в сторону.

— Если тебя пустят! Это, брат, тебе не юнкерское училище. Попробуй вот тут нарушить дисциплину!

...Через три недели. Осокин, сильно похудевший, сидит у Соколова. Его исключили из училища и отправляют в полк вольноопределяющимся.

— Толком расскажи, толком, как все вышло, — говорит Соколов.

— Ну... сначала, я поехал провожать... ты знаешь?

— Ну да, Анну Степановну.

— Ну и остался у нее. Она — прелесть. Но дело не в этом. Днем нужно было уходить. Ей было неудобно, чтобы я оставался до вечера. Вышел от нее и на первом же углу наткнулся на жандармского полковника. Ну, естественно, он сейчас же отобрал у меня билет и послал меня в училище доложить дежурному офицеру, что и как. Там меня, раба Божьего, под арест, вспомнили еще какие-то старые грехи и держали под арестом три недели. Это, брат, тоже конфетка. Ну, а в заключение — вон из училища, и в солдаты, к черту на кулички, в пехотный полк, в Среднюю Азию, на Персидскую границу. Да, еще спасибо, что дали несколько дней сроку и позволили ехать за свой счет.

—— Ловко вышло. Везет тебе как утопленнику.

— Вот уж именно.

— Анна Степановна все справлялась о тебе. Ей нужно было уезжать, и она не хотела ехать, не узнав о тебе. Мы уже через Крутицкого узнавали для нее, жив ты или умер. Сказали, что жив и сидишь под арестом.

Она в Петербург уехала?

— Да.

— Ну а я, значит, опять с разбитым корытом. Но, понимаешь, мне ни капельки не жалко. Я думаю, из вас этого никто не поймет.

— Что же ты теперь будешь делать?

— Что делать? Теперь только одно остается — поеду в полк. Дальше видно будет. Но подумай, какая подлость, что я это все знал заранее.

— Если знал, зачем же делал?

— Да попробуй не сделай. Чудак ты! Ты, очевидно, понятия не имеешь, что это за чертова механика. Ведь в том-то вся и штука, что ничто не делается сразу. Все делается понемножку, постепенно. Я это только теперь начинаю понимать. А понемножку может сделаться черт знает что. И ты сам не заметишь этого, пока все не выйдет так, как должно выйти. И еще, ты все видишь издали. А когда подходишь вплотную к чему-то, ты перестаешь видеть целое, а только отдельные части, мелочи, которые ничего не значат. Нет, брат, это такая ловушка, что сам черт ногу сломает.

— Ну, значит, будем тебя провожать.

— Да, больше ничего не остается. Можете провожать.

— Что же ты все-таки будешь делать?

— Чудак! Теперь буду солдатом, больше ничего. Меня могут скоро отпустить. А когда отпустят, тогда будет видно. Я думаю, что дядя меня больше знать не захочет. Я ему и писать не стану. Что я могу сказать теперь? Мне кажется, что должен быть какой-то поворот. Но откуда он придет, я не знаю.
 




Популярное