Успенский П. Д. СТРАННАЯ ЖИЗНЬ ИВАНА ОСОКИНА. Часть 2. Жизнь (Линга Шарира). Глава 20. Зимний день  

Home Библиотека online Успенский П. Д. Странная жизнь Ивана Осокина Успенский П. Д. СТРАННАЯ ЖИЗНЬ ИВАНА ОСОКИНА. Часть 2. Жизнь (Линга Шарира). Глава 20. Зимний день

Успенский П. Д. СТРАННАЯ ЖИЗНЬ ИВАНА ОСОКИНА. Часть 2. Жизнь (Линга Шарира). Глава 20. Зимний день

Рейтинг пользователей: / 0
ХудшийЛучший 

ГЛАВА 20

 Зимний день

Солнечный и холодный зимний день в Москве. Осокин идет с Зинаидой по бульвару. На нем осеннее пальто и мягкая шляпа. Они долго молчат, потом Зинаида говорит:

— Я вас не понимаю. Вы говорите, что хотите меня видеть и вам так много хочется рассказать мне. И это правда, нам всегда очень много нужно сказать друг другу. Но почему вы просто не можете бывать у нас, как все люди? Я начинаю думать, что вы почему-то не хотите, чтобы на нас обратили внимание. Все это производит впечатление, точно вы кого-то боитесь и скрываете, что заинтересованы мной. Мне это странно. Я по-нимаю, что ваши дела не в блестящем положении. Но почему вы не устроите их? Это так легко. У вас какое-то смешное самолюбие. Почему вы не хотите сделать так, как вам предлагали недавно? Я знаю это. Вам нужно на время забыть, что вы поэт, и поступить на службу. Это очень легко сделать.— Милая, вы не понимаете, что это совершенно невозможно.

— Почему же невозможно? Служат же другие! Вечером вы можете писать стихи... Вы должны понять, что этим жить нельзя. Разве много людей, которые понимают ваши стихи?

Осокин весело смеется:

— Ах, я вам расскажу смешную историю. Я поехал третьего дня на этот пикник с Леонтьевыми, потому что думал, что вы будете тоже. В общем, было очень скучно. Но день был удивительный. Было холодно и все сияло. Снег — пухлый и рыхлый, на полях, на озере, на соснах. Солнце светило, и все сверкало. Особенно, когда мы выехали из леса и перед нами открылась внизу вся дорога. Понимаете, у меня было впечатление, что огромный белый кот лежит кверху брюхом и нежится на солнце и мурлычит. Такие настроения лучше всего передаются в однострочных стихах, потому что, чем больше вы оставите воображению читателя или слушателя, тем лучше. И я выразил это все в одном стихе: Белое, пушистое брюхо зимы. — Как вам нравится? Вы представляете себе огромного пушистого белого кота?

Зинаида невольно смеется:

— Это очень хорошо, но я боюсь, что всякий обыкновенный смертный, прочитав эту строчку, спросит: а что же дальше?

— Совершенно верно, так и должно быть. Но дальше — уже в нем самом. Если он не сумеет увидать это и хочет, чтобы ему все объяснили, тогда ему нужно выписывать «Ниву»... Вчера так и вышло. Я сам собственно об этом и хотел рассказать. Я имел неосторожность поведать про мой поэтический опыт моим соседям по санкам. Это вызвало большую веселость. Ко мне пристали именно с таким вопросом: что же дальше? Потом, когда я не отвечал, они сами начали составлять продолжение, искать рифмы и тому подобное. И остальным это занятие понравилось — всем. Образовалось что-то вроде petits jeux. И все изощряли свое остроумие.

Зинаида взглядывает на него.

Скажите правду, вам это не было неприятно.

— Сначала нет, я искренне смеялся вместе с ними и вполне встал на их точку зрения. В самом деле, ведь они же не могут воспринять иначе. Ну, какое может быть у морского угря отношение, например, к ливерной колбасе?

Почему у угря и почему к колбасе?

— Ну, так просто, без всякого почему: угорь живет на морском дне или около скал и ничего не знает о ливерной колбасе, точно так же и они. Так что сначала я смеялся, но потом они мне надоели, и я шепнул, знаете, этому толстому инженеру, Максиму Петровичу, другой экспромт. Это было четверостишие. Нужно было сильное средство, чтобы остановить их веселость. И не- которые, кажется, долго не знали, обидеться на меня или нет. Дело в том, что это четверостишие было очень смешное, они катались от хохота, когда передавали его друг другу. Но, в сущности, оно было очень обидно для всех присутствовавших, только они не хотели этого показывать.

— Вас это забавляет? — спрашивает Зинаида с гримаской.

— Нет, чем же особенно, я глупо сделал, что начал говорить о своих стихах. Но мне было скучно молчать. Я жалел, что вас не было.

— Ну а я совсем не жалею, вам и без меня было достаточно весело.

Она смотрит перед собой. Осокин удивленно взглядывает на нее.

— Я ее не понимаю. Что ей не понравилось? — думает он. — Конечно, не то, что я рассказал. Но что-то ей стало неприятно.

— Значит, в общем вам было весело и без меня, — повторяет Зинаида. — Вы не раскаиваетесь, что поехали.Осокин что-то говорит ей, но она рассеянно слушает его и продолжает свою мысль:

— Мы ушли от того, о чем говорили. Вы напрасно оправдываетесь, я ничего не имею против того, чтобы вы веселились. Но мне странно, что для меня, для нас у вас никогда нет времени, всегда вам что-нибудь мешает. Я просто хочу понять это. Я не знаю, почему вы не хотите подумать о службе, о которой вам говорил Миша. Это очень легко устроить. И вы можете смотреть на это как на временное.

Осокин смотрит на нее, и сейчас ему хочется со всем согласиться:

— Вы совершенно правы. Я подумаю об этом серьезно. Но вы должны понимать, как я всегда хочу вас видеть и как мне тяжело, что я вас мало вижу.

Зинаида качает головой.

— Вы соглашаетесь, чтобы не спорить со мной. Но я чувствую, что между нами что-то стоит... Я не хочу ничего думать, не хочу ничего предполагать, но я чувствую это. Может быть, вы и правы, что не говорите мне об этом.

— Милая, мне не о чем говорить.

— Я не знаю, я так чувствую. И мне кажется, что понемногу это неизвестное действует на меня. Теперь я уже не так отношусь к вам, как летом. Вы не должны обижаться. У меня еще очень много хорошего осталось по отношению к вам. но все-таки это уже не то, что было. Я немножко боюсь вас, боюсь чересчур подойти к вам и вдруг оказаться ненужной или лишней, мешающей чему-то или, может быть, кому-то. Не спорьте со мной, я знаю, что вы скажете, но я вам говорю, как это чувствую я. И я боюсь, что дальше будет еще хуже. И, понимаете, мне этого жалко. Мне очень нравились и наша встреча и мое чувство к вам. Я ни к кому так не относилась. Мне даже хотелось заботиться о вас. думать о ваших делах, серьезно. Это совсем не похоже на меня. Я такая эгоистка и никогда ни о ком не думала.

И вот, понимаете, мне нравилось, что по отношению к вам я делалась другой, какой никогда не была. А вы заставляете меня быть такой же, как всегда, и относиться к вам, как ко всем. Ну что же, как хотите. Только мне жалко, если мое чувство исчезнет совсем. Я начинала любить вас. Это было так не похоже на все... Ну а теперь мне пора, даже давно пора. Завтра я буду там же, где сегодня, и вы можете меня проводить, если хотите, в то же время. Но подумайте о том, что я вам сказала. Не спорьте, а только подумайте...

Осокин идет домой.

— Я ничего не понимаю, — говорит он себе. — Почему все так происходит? Ведь я же люблю ее. Я знаю, что люблю. Никогда в жизни я ничего подобного не испытывал. Каждую ночь я прохожу два раза, иногда несколько раз мимо дома, где она живет, и это доставляет мне огромное наслаждение. Я стал мальчиком, ребенком. Я мог любить ее почтительно и преданно, без всякой надежды, что она может быть моей — это что-то сказочное. .. И в то же время... все делается не так, и я делаю не так и говорю ей не то, что нужно говорить, не то, что думаю, не то, что чувствую. Почему? Точно какой-то туман вокруг меня, точно я связан и принужден действовать именно так, а не иначе. И дальше. Почему у меня вдруг такое отвращение к мысли об этой службе? Когда я приехал в Москву, я бы обеими руками ухватился за это, если бы мне тогда предложили. А теперь на меня нападают такие мертвая тоска и скука при одной только мысли о возможности какой-нибудь службы, что я не в состоянии пальцем пошевелить. Как все странно! Я сам своими руками все порчу, все понимаю и не могу сделать иначе. Ну, не могу! Если бы она только понимала, как я ее люблю и как мне безумно тяжело. Я мучаюсь все время и не нахожу никакого выхода, а те выходы, которые были бы просты и естественны для другого,

для меня почему-то закрыты и невозможны. Неужели в самом деле она начнет меняться по отношению ко мне? Что же сделать? Ну что же сделать? И почему у меня такой ужасный холод в душе, точно я что-то уже знаю, что-то чувствую, что должно произойти?
 




Популярное