Успенский П. Д. В ПОИСКАХ ЧУДЕСНОГО. Глава двенадцатая  

Home Библиотека online Успенский П. Д. В поисках чудесного Успенский П. Д. В ПОИСКАХ ЧУДЕСНОГО. Глава двенадцатая

Warning: strtotime(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 56

Warning: date(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 198

Warning: date(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 198

Успенский П. Д. В ПОИСКАХ ЧУДЕСНОГО. Глава двенадцатая

Рейтинг пользователей: / 0
ХудшийЛучший 

Глава 12

Работа в группах становится более напряжённой. — Ограниченный «репертуар ролей». — Выбор между работой над собой и «спокойной жизнью». — Трудности повиновения.Место «задач». — Гурджиев даёт определённую задачу. — Реакция друзей на идеи. — Система выявляет лучшее или худшее в людях. — Как люди могут подойти к работе? — Подготовка.Необходимо разочарование. -- Больной вопрос для человека.Переоценка друзей. — Беседа о типах. — Гурджиев даёт дальнейшую задачу. — Попытки рассказать историю своей жизни. — Интонации. — «Сущность» и «личность». — Искренность. — Гурджиев обещает ответить на любой вопрос.«Вечное возвращение». — Опыт по отделению личности от сущности. — Беседа о поле. — Пол как главная движущая сила всей механичности. — Пол как главная возможность освобождения. — Новое рождение. — Трансмутация половой энергии. — Злоупотребление полом. — Полезно ли воздержание? — Правильная работа центров. — Постоянный центр тяжести.

К тому времени, в середине лета 1916 года, работа в наших группах принимала всё более напряжённые и новые формы. Гурджиев проводил большую часть времени в Петербурге, уезжая в Москву лишь на несколько дней и возвращаясь оттуда с двумя или тремя своими московскими учениками. Наши лекции и встречи к тому времени уже утратили свой формальный характер; мы всё лучше узнавали друг друга, и хотя существовали небольшие трения, в целом мы представляли весьма компактную группу, объединённую интересом к новым идеям, которые мы узнавали, и к открытым перед нами новым возможностям знания и самопознания. В то время нас было около тридцати человек; встречались мы почти каждый вечер. Несколько раз приезжавший из Москвы Гурджиев устраивал совместные поездки в деревню и пикники, где мы ели шашлык, который почему-то совсем не был известен в Петербурге. В моей памяти сохранилось воспоминание о поездке на Островки, вверх по Неве. Я особенно запомнил её потому, что во время этой поездки внезапно понял, зачем Гурджиев устраивает такие, казалось бы, бесцельные развлечения. Я сообразил, что он всё время наблюдает за нами, что многие из нас раскрывают в этих поездках совершенно новые аспекты своей личности, которые на формальных встречах в Петербурге оставались скрытыми.

Мои встречи с московскими учениками Гурджиева уже ничуть не были похожи на первую встречу весной прошлого года; теперь они не казались мне нарочитыми, и мне не представлялось, что они играют заученную наизусть роль. Наоборот, я с интересом ожидал их приезда и старался узнать от них, в чём состоит их работа в Москве, что новое, неизвестное для нас сказал им Гурджиев. От них я узнал много такого, что позднее очень пригодилось в моей работе. В новых беседах с ними я видел развитие определённого плана. Мы должны были учиться не только у Гурджиева, но и друг у друга. Я начал понимать группы Гурджиева как школу какого-то средневекового живописца, ученики которого жили и работали вместе с ним, учились у него и друг у друга. Кроме того, я понял, почему во время нашей первой встречи московские ученики Гурджиева не могли ответить на мои наивные вопросы: «На чём основана ваша работа над собой?», «Что составляет изучаемую вами систему?», «Каково происхождение этой системы?» и т.п.

Теперь я понял, что на эти вопросы нельзя было ответить. Чтобы понять это, нужно учиться. А в то время, более года назад, я думал, что имею право задавать такие вопросы, подобно тому как новые люди, приходя к нам, начинали с совершенно аналогичных вопросов. Они удивлялись тому, что мы не отвечаем на них; как нам уже было видно, они считали нас нарочитыми людьми, играющими заученные роли.

Однако новые люди появлялись лишь на больших встречах с участием Гурджиева. Встречи же первоначальной группы происходили тогда отдельно. И было понятно, почему так должно быть. Мы уже начали освобождаться от самоуверенности, начали узнавать всё то, с чем люди подходят к работе, и могли понять Гурджиева лучше, чем прежде.

А на общих встречах нам было необычайно интересно слушать, как новые люди задают вопросы, которые когда-то задавали и мы, видеть, что они не понимают самых элементарных вещей, которых не могли понять и мы. Эти встречи давали нам некоторое удовлетворение.

Но когда мы оказывались наедине с Гурджиевым, он нередко одним словом разрушал всё то, что мы построили для себя, и заставлял нас увидеть, что на самом деле мы по-прежнему ничего не знаем и не понимаем ни в самих себе, ни в других людях.

— Вся беда в том, что вы уверены, что остаётесь одними и теми же, — говорил он.— А я вижу вас совершенно разными. Например, вижу, что сегодня сюда пришёл один Успенский, а вчера приходил другой. Или вот доктор — перед тем, как вы пришли, мы с ним сидели и разговаривали, и это была одна личность. Потом, когда все собрались, я случайно взглянул на него — и оказалось, что здесь сидит совершенно другой доктор. А того, который говорит со мной наедине, вы видите очень редко.

«Вы должны понять, что у каждого человека имеется определённый «репертуар ролей», которые он играет в обычных обстоятельствах, — сказал в связи с этим Гурджиев. — У него есть роль для любого рода обстоятельств, в которых он обыкновенно оказывается в жизни. Но поместите его в другие обстоятельства, хотя бы чуть-чуть иные, и он уже не в состоянии найти подходящую роль, так что на какое-то время становится самим собой. Изучение ролей, которые играет человек, составляет необходимую часть самопознания. Репертуар каждого человека очень ограничен. И если человек просто говорит о себе «я» или «Иван Иванович», он не видит всего себя, потому что этот «Иван Иванович» тоже не является единым: в человеке, по крайней мере, пять или шесть людей. Один-два для семьи, один-два на службе (один для подчинённых, другой для начальства), один для друзей в ресторане и, пожалуй, ещё один, который интересуется возвышенными идеями и любит интеллектуальные беседы. И в разное время человек полностью отождествляется с одной из своих ролей и не способен отделить себя от неё. Видеть свой репертуар, знать свои роли и, прежде всего, ограниченность репертуара — это уже знать многое. Но дело в том, что за пределами репертуара человек чувствует себя очень неуютно, и если что-то выбьет его из колеи, даже на короткое время, он изо всех сил старается вернуться к одной из своих обычных ролей. Как только он попадает в свою колею, всё в его жизни опять течёт гладко, исчезает чувство неловкости и напряжённости. Так бывает в жизни; но в работе, для того чтобы наблюдать себя, человеку необходимо примириться с этой неловкостью, с напряжением, с чувством неудобства и беспомощности. Только переживая подобное неудобство, человек может по-настоящему наблюдать себя. И понятно почему. Когда человек не играет ни одной из своих ролей, когда не может найти подходящей роли из своего репертуара, он чувствует себя как бы раздетым. Ему холодно и стыдно, ему хочется убежать от всех. Но тогда возникает вопрос: а чего же он хочет? Спокойной жизни или работы над собой? Если ему нужна спокойная жизнь, он, конечно, никогда не должен оставлять своего репертуара. В обычных ролях он чувствует себя удобно и спокойно. Но если у него есть желание работать над собой, он должен разрушить это спокойствие. Иметь то и другое сразу невозможно. Человеку приходится делать выбор. Но при выборе результат часто бывает обманчив, и человек пытается обмануть самого себя. На словах он избирает работу, а на самом деле не желает терять спокойствие. И в результате оказывается между двух стульев. Это положение — самое неприятное из всех, ибо человек и не выполняет работу, и лишён покоя. Но человеку очень трудно бросить всё к чёрту и начать настоящую работу. В чём же здесь трудность? Главным образом, в том, что его жизнь слишком легка: и даже если он считает её плохой, он привык к ней, и для него лучше, чтобы она была хоть и плохой, но знакомой. А тут что-то новое и неизвестное. Он даже не знает, приведёт ли это к какому-нибудь результату. Кроме того, невероятно трудно кому-то подчиняться, кого-то слушаться. Если бы человек мог сам придумать для себя трудности и жертвы, он мог бы пойти очень далеко. Но всё дело в том, что это невозможно. Необходимо или слушаться кого-то другого, или подчиняться общему ходу работы, контроль над которой принадлежит другому. Такое подчинение — труднейшая вещь, которая только может существовать для человека, полагающего, что он способен самостоятельно принимать решения и делать всё, что угодно. Конечно, когда он избавится от этих фантазий и увидит, каков он на самом деле, эта трудность исчезнет. Однако такое положение имеет место только в процессе работы. А начать работу и особенно продолжить её — очень трудно; это трудно потому, что жизнь идёт чересчур гладко».

Однажды, продолжая разговор о группах, Гурджиев сказал:

«Позднее вы увидите, что в процессе работы каждый получает свои собственные задания, соответствующие его типу и его главной черте, или главному недостатку; иначе говоря, задания позволят ему более интенсивно бороться со своим главным недостатком. Но кроме индивидуальных заданий существуют и общие задания, которые даются группе в целом; за их выполнение или невыполнение будет ответственна вся группа, хотя в некоторых случаях группа несёт ответственность и за индивидуальные задачи. Но сначала мы берём на себя общие задачи. Например, к настоящему времени вы должны понимать систему в целом и передавать эти идеи другим. Вы помните, сначала я был против того, чтобы вы рассказывали об идеях системы за пределами группы. Имелось даже особое правило, чтобы никто из вас, за исключением лиц, получивших от меня специальное наставление, не говорил ни с кем ни о группах, ни о лекциях, ни об идеях системы. И тогда я объяснил, почему это необходимо. Вы не были способны дать правильную картину, правильное впечатление. Вместо того чтобы помочь людям прийти к этим идеям, вы бы их навсегда от них оттолкнули, даже лишили возможности прийти к ним в более позднее время. Но теперь положение иное: вы уже достаточно слышали, и если по-настоящему старались понять услышанное, то сумеете передать это другим. Поэтому я даю всем вам определённую задачу:

«Старайтесь сводить разговоры со своими друзьями и знакомыми к этим предметам, будьте внимательны к тем, кто выказывает к ним интерес, а если они вас попросят, приведите их на наши встречи. Но каждый должен усвоить, что это его собственная задача и не ждать, когда другие выполнят её за него. Правильное выполнение её каждым из вас покажет, во-первых, что вы уже кое-что усвоили, а во-вторых, что вы умеете оценивать людей, что вы понимаете, с кем стоит говорить, а с кем не стоит; потому что большая часть людей не в состоянии воспринять какую-либо из этих идей, и с такими людьми бесполезно о них разговаривать. Но тем не менее, есть люди, способные воспринять эти идеи; и с ними есть смысл о них поговорить».

Следующая встреча была очень интересной. Каждый был полон впечатлений о беседах с друзьями; у каждого возникло множество вопросов; каждый был чем-то обеспокоен и обескуражен.

Оказалось, что друзья и знакомые задают немало каверзных вопросов, на которые большинство из нас не сумели ответить. Они спрашивали, например, какая польза нам от работы, и открыто выражали сомнения по поводу нашего «вспоминания себя»; с другой же стороны, многие из них ничуть не сомневались в том, что они сами «помнят себя». Другие нашли, что «луч творения» и «семь космосов» — смешны и бесполезны. «Что же делать «географии» со всеми этими понятиями?» — весьма остроумно спросил один из моих друзей, пародируя фразу из шедшей недавно комедии. Третьи спрашивали, кто видел центры и как их вообще можно увидеть; четвёртые сочли абсурдной идею о том, что мы не можем ничего «делать». Пятые нашли идею эзотеризма «занимательной, но не убедительной». Шестые объявили, что всё это — «новомодная выдумка»; седьмые не были готовы принести в жертву своё происхождение от человекообразных обезьян. Восьмые обнаружили, что в системе отсутствуют «любовь и человечность». Девятые заявили, что наши идеи — это стопроцентный материализм, что мы хотим превратить людей в машины, что в системе нет идеи чудесного, нет идеализма и так далее и тому подобное.

Гурджиев смеялся, когда мы пересказывали ему наши разговоры с друзьями.

— Ничего, — говорил он, — если бы вам удалось собрать всё, что люди могут сказать об этой системе, вы сами бы ей не поверили. Система обладает удивительным свойством: простое соприкосновение с ней выявляет лучшие или худшие стороны в человеке. Вы можете знать человека всю жизнь, думать, что он — неплохой парень, даже довольно интеллигентный. Но попытайтесь поговорить с ним об этих идеях, и вы сразу увидите, что он — круглый дурак. И наоборот, какой-то человек мог казаться вам ничтожной личностью; но поговорите с ним на эти темы, и вы обнаружите, что он думает — к тому же очень серьёзно.

— Как узнать, какие люди способны прийти к работе? — спросил кто-то из присутствующих.

— Как распознать их — это другой вопрос, — ответил Гурджиев. — Чтобы суметь сделать это, надо уже до некоторой степени «быть». Но прежде чем говорить об этом, необходимо установить, какого рода люди способны прийти к работе, а какого рода — неспособны.

«Прежде всего, человек должен иметь какую-то подготовку, какой-то багаж. Он должен знать всё, что можно узнать через обычные каналы об идеях эзотеризма, о тайном знании, о возможностях внутренней эволюции человека и так далее. Я хочу сказать, что эти идеи не должны казаться ему чем-то совершенно новым, иначе разговаривать с ним будет трудно. Полезно, чтобы у него оказалась научная или философская подготовка. Хорошее знание религии тоже может оказаться полезным. Но если человек привязан к религиозным формам и не понимает их сущности, он найдёт систему очень трудной. В общем, если человек мало знает, мало читал и мало думал, разговаривать с ним трудно. У того, кто обладает хорошей сущностью, имеется другой путь, ему вообще не нужны разговоры; но в таком случае он должен быть послушным и отказаться от своей воли. К этому состоянию он должен прийти тем или иным путём. Можно сказать, что имеется одно, общее для всех, правило. Чтобы серьёзно приблизиться к настоящей системе, люди должны сначала разочароваться, во-первых, в самих себе, т.е. в своих силах, во-вторых, во всех старых путях. Человек не почувствует самое ценное в системе, если он не разочарован в том, что делал и делает, не разочарован в том, что искал и ищет. Если это религиозный человек, он должен быть разочарован в религии; если политик, он должен быть разочарован в политике; если философ, он должен быть разочарован в философии; если теософ, он должен быть разочарован в теософии; если оккультист, он должен быть разочарован в оккультизме. И так далее — вы должны понять, что это значит. Например, я говорю, что религиозный человек должен быть разочарован в религии; но это не значит, что он должен потерять веру. Напротив, это значит быть «разочарованным» в учении и методах, понимать, что религиозные учения, которые ему известны, недостаточны и никуда не могут его привести. Все религиозные учения, кроме совершенно выродившихся религий дикарей и придуманных религиозных течений и сект нашего времени, состоят из двух частей: видимой и скрытой. Разочароваться в религии — значит разочароваться в видимой части религии и испытывать необходимость найти скрытую и неизвестную её часть. Разочароваться в науке — не значит утратить интерес к знанию; это означает убедиться в том, что обычные методы науки не только бесполезны, но и ведут к построению абсурдных и противоречивых теорий, а убедившись в этом, — искать другие методы. Разочароваться в философии — значит убедиться в том, что обычная философия — это, по словам русской пословицы, переливание из пустого в порожнее, что люди даже не знают, что такое философия, хотя истинная философия может и должна существовать. Разочароваться в оккультизме — не значит утратить веру в чудесное; это значит убедиться в том, что обычный, доступный и даже афишируемый оккультизм, под какими бы именами он ни выступал, — шарлатанство и самообман; что хотя где-то что-то действительно существует, всё, что человек узнаёт или способен узнать обычными способами, — это не то, что ему нужно.

«Так что неважно, что он делал раньше, неважно, что его интересовало, — но если человек разочарован в возможных и доступных путях, стоит поговорить с ним о нашей системе: тогда, возможно, он придёт к работе. Но если он продолжает думать, что можно найти что-нибудь на прежнем пути, что он ещё не испытал всех способов, что он сам способен что-то найти или сделать, это значит, что он ещё не готов. Я не хочу сказать, что ему необходимо бросить всё, что он делал раньше, в этом нет необходимости; наоборот, часто даже лучше, если он продолжает делать то, что делал раньше. Но он должен понять, что это всего-навсего профессия, привычка или необходимость; тогда он будет способен не «отождествляться».

«Существует лишь одна вещь, несовместимая с работой, — «профессиональный оккультизм», иными словами, профессиональное шарлатанство. Все эти спириты, целители, ясновидящие и так далее, даже люди, тесно с ними связанные, — все они для нас не годятся. Вы должны помнить это и следить за тем, чтобы не говорить с ними много, потому что всё, чему они научатся от вас, они употребят для своих целей, т.е. для того, чтобы дурачить других.

«Есть и другие категории людей, непригодных для нас; но мы поговорим о них позднее. А сейчас запомните одно: человек должен быть разочарован в обычных путях; в то же время он должен созреть для идеи о том, что где-то может существовать нечто. Когда вы заговорите с таким человеком, он, возможно, распознает привкус истины в ваших словах, какими бы неуклюжими они ни были. Но если вы станете говорить с человеком, который убеждён в чём-то другом, всё, что вы ему скажете, покажется ему абсурдом, и он ни за что не выслушает вас серьёзно. Поэтому не стоит тратить на него время. Эта система — для тех, кто уже искал и испепелил себя. Те, кто не искал и не ищет, в ней не нуждаются; не нуждаются в ней и те, кто не испепелил себя».

— Но люди обычно начинают с другого, — сказал один из нашей компании. — Они спрашивают, допускаем ли мы существование эфира, или каковы наши взгляды на эволюцию, или почему мы отрицаем прогресс, или почему мы не считаем, что люди могут и должны организовать жизнь на принципах справедливости и общего блага — и всё в таком же духе.

— Все вопросы хороши, — сказал Гурджиев, — и вы можете начинать с любого, если только он задан искренне. Я имею в виду следующее: вопрос об эфире, о прогрессе, об общем благе человек может задать просто для того, чтобы что-то сказать или повторить то, что говорил кто-то другой, или то, что он прочел в какой-нибудь книжке; однако он может задать этот вопрос и потому, что он его мучит. В том случае, если этот вопрос является для него болезненным, вы сможете дать ему ответ, сможете привести к системе через какую угодно проблему. Необходимо только, чтобы вопрос был для него болезненным.

Наши беседы о людях, которые могли бы заинтересоваться системой и были бы способны работать, невольно привели нас к оценке своих друзей с совершенно новой точки зрения. В этом отношении мы все испытали разочарование. Даже до того, как Гурджиев попросил нас поговорить о системе с друзьями, мы, конечно, уже пытались так или иначе поговорить об этом, по крайней мере, с самыми близкими из них. И в большинстве случаев наш энтузиазм по отношению к идеям системы встретил довольно холодный приём. Нас не понимали; идеи, казавшиеся нам новыми и оригинальными, представлялись нашим друзьям старыми и скучными, никуда не ведущими, даже отталкивающими. Это невероятно нас удивляло. Мы поражались тому, что люди, к которым мы чувствовали внутреннюю близость, с которыми когда-то могли разговаривать обо всём на свете и у которых находили отклик на наши проблемы, оказались не в состоянии увидеть то, что увидели мы; и прежде всего нас поразило то, что они усмотрели во всём этом нечто совершенно противоположное нам. Должен сказать о своих личных переживаниях: всё это произвело на меня весьма необычное, даже болезненное впечатление. Я имею в виду то, что заставить людей понять нас оказалось абсолютно невозможным. Конечно, мы привыкли к этому в обыденной жизни, в области каждодневных проблем; известно, что люди, испытывающие к нам в глубине души вражду, люди с узкими взглядами, неспособные мыслить, могут понять нас неправильно, исказить и извратить всё, что мы говорим, приписать нам мысли, которых у нас никогда не было, слова, которых мы не произносили, и так далее. Но теперь, когда мы увидели, что именно так поступают люди, которых мы привыкли считать людьми нашего круга, с кем мы провели очень много времени, которые раньше, казалось, понимали нас лучше, нежели кто-либо другой, — это произвело на нас удручающее впечатление. Конечно, подобные случаи были исключением; в большинстве своём друзья просто оставались равнодушными, и все попытки заразить их нашим интересом к системе Гурджиева ни к чему не привели. А иногда мы сами производили на них любопытное впечатление. Не помню, кто первый заметил, что наши друзья стали находить, что мы начинаем меняться к худшему, стали менее интересными, чем прежде; нам говорили, что мы становимся бесцветными, как бы увядаем, теряем свою былую непосредственность и восприимчивость, превращаемся в «машины», перестаём оригинально мыслить и чувствовать, а просто повторяем, как попугаи, то, что слышим от Гурджиева.

Гурджиев много смеялся, когда мы рассказывали ему обо всём.

— Подождите, будет ещё и хуже, — сказал он. — Понимаете ли вы, что это в действительности значит? Это значит, что вы перестали лгать; по крайней мере, вы не в состоянии лгать так интересно, как раньше. Интересным человеком считается тот, кто хорошо лжёт.

А вы начали стыдиться лжи. Вы уже способны признаться себе в том, что существует нечто, чего вы не знаете или не понимаете, и вы не способны разговаривать так, будто знаете всё обо всём. Это и значит, что вы стали менее интересными и менее оригинальными и, как они говорят, менее восприимчивыми. Так что теперь вы сможете увидеть, какого сорта люди ваши друзья. Со своей стороны, они жалеют вас. По-своему, они правы. Вы уже начали умирать. (Он подчеркнул это слово.) До полной смерти ещё далеко, однако некоторое количество глупости из вас уже вышло. Вы уже не в состоянии обманывать себя столь искренне, как делали это раньше. Теперь вы почувствовали вкус истины.

— Почему же мне иногда кажется, что я совершенно ничего не понимаю? — спросил один из присутствующих. — Раньше я думал, что хоть иногда что-то понимаю, а теперь вижу, что не понимаю ничего.

— Это значит, что вы начали понимать, — сказал Гурджиев. — Когда вы не понимали ничего, вы думали, что понимаете всё, во всяком случае, что способны понять всё. Теперь, когда вы начали понимать, вы думаете, что ничего не понимаете. Это пришло к вам потому, что до сей поры вкус понимания был вам неизвестен. И сейчас этот вкус понимания кажется вам отсутствием понимания.

Во время бесед мы часто возвращались к тому новому впечатлению, которое мы производим на друзей и которое они производят на нас. И мы начали понимать, что подобные идеи более, чем что-либо другое, способны объединять или разъединять людей.

Однажды у нас состоялся долгий и интересный разговор о «типах». Гурджиев повторил всё, что он говорил об этом раньше, со многими добавлениями и указаниями для личной работы.

— Каждый из вас, — сказал он, — встречал, вероятно, в своей жизни людей одного и того же типа. Такие люди часто даже внешне похожи друг на друга, и их внутренние реакции совершенно одинаковы. То, что нравится одному, понравится и другому; что не нравится одному, не понравится другому. Вы должны помнить о таких случаях, потому что только встречаясь с типами, сможете изучать науку о типах. Другого метода нет. Всё прочее — воображение. Вы должны понять, что в тех условиях, в которых вы живёте, невозможно встретить больше шести — семи типов, хотя в жизни существует большее число основных типов. Остальное — это их сочетания.

— Сколько же всего существует основных типов? — спросил кто-то.

— Некоторые говорят, что двенадцать, — сказал Гурджиев. — Согласно легенде, двенадцать апостолов представляли двенадцать типов. Другие говорят, что их больше.

Он помолчал.

— А можем ли мы узнать эти двенадцать типов, т.е. их определения и признаки? — спросил один из присутствующих.

— Я ждал этого вопроса, — сказал Гурджиев. — Ещё не было случая, чтобы я говорил о типах и какой-нибудь умный человек не задал бы его. Как это вы не понимаете, что если бы на него можно было дать ответ, такой ответ уже давно был бы дан. Но всё дело в том, что, пользуясь обычным языком, невозможно определять типы и их различия. А тот язык, на котором дать их определения можно, вы пока не знаете и ещё долго не узнаете. Здесь совершенно то же, что и с «сорока восемью законами». Кто-то неизбежно спрашивает, нельзя ли ему узнать эти сорок восемь законов. Как будто бы это возможно! Поймите, вам даётся всё, что можно дать. С помощью данного вы должны найти остальное. Но я уверен, что напрасно трачу время, рассказывая это. Вы не понимаете меня — и ещё долго не поймёте. Подумайте о разнице между знанием и бытием. Есть вещи, для понимания которых необходимо другое бытие.

— Но если вокруг нас существует не более семи типов, почему же нам нельзя знать их, т.е. знать, в чём состоит главная разница между ними; и таким образом распознавать и различать их при встрече? — спросил один из нас.

— Вы должны начинать с себя и с наблюдения за тем, о чём я уже говорил, — сказал Гурджиев, — иначе это будет знанием, которым вы не сумеете воспользоваться.

Некоторые из вас думают, что можно видеть типы; но то, что вы видите, — это вовсе не типы. Чтобы видеть типы, надо знать свой собственный тип и уметь «отправляться» от него. А чтобы знать собственный тип, нужно изучить всю свою жизнь с самого начала, знать, почему и как всё случалось. Я хочу дать вам всем задание, одновременно общее и индивидуальное. Пусть каждый из вас расскажет в группе о своей жизни. Всё нужно рассказать подробно, не приукрашивая и не скрывая. Подчеркните главное и существенное, не останавливаясь на деталях. Вы должны быть искренними и не бояться, что другие воспримут это неправильно, потому что все находятся в одинаковом положении. Каждый должен раскрыть себя, показать себя таким, каков он есть. Это задание лишний раз разъяснит вам, почему ничего нельзя выносить из группы. Никто не посмел бы говорить, если бы заподозрил, что сказанное им в группе будет повторено за её пределами. Он должен быть вполне убеждён, что ничего не будет повторено. И тогда он сможет говорить без боязни, понимая, что и другие станут поступать так же.

Вскоре после этого Гурджиев отправился в Москву, и в его отсутствие мы разными способами старались выполнить возложенное на нас задание. Во-первых, чтобы легче осуществить его на практике, некоторые из нас по моему предложению попробовали рассказать историю своей жизни не на общем собрании группы, а в небольших кружках, состоящих из людей, которых они хорошо знали.

Честно говоря, все эти попытки ни к чему не привели. Одни рассказали слишком много, другие — слишком мало. Некоторые углубились в ненужные детали и в описание того, что они считали своими особыми и оригинальными чертами, другие сосредоточились на своих «грехах» и ошибках. Но всё это вместе взятое, не дало того, чего, очевидно, ожидал Гурджиев. Результатом оказались анекдоты или биографические воспоминания, которые никого не интересовали, семейные хроники, вызывавшие у людей зевоту. Что-то оказалось неверным, но что именно — не могли решить даже те, кто старался быть как можно более искренним. Помню свои собственные попытки. Во-первых, я старался передать впечатления раннего детства, которые казались мне психологически интересными, потому что я помнил себя с очень раннего возраста и сам удивлялся некоторым из этих ранних впечатлений. Однако они никого не заинтересовали, и вскоре я понял, что это — не то, что от нас требуется. Я продолжал рассказ, но почти тут же почувствовал, что есть много вещей, которые я не имел ни малейшего намерения рассказывать. Это было неожиданное открытие. Я принял идею Гурджиева без возражений и думал, что без особых затруднений смогу рассказать историю своей жизни. Но на деле это оказалось совершенно невозможным. Что-то внутри меня выказало столь яростный протест, что я даже и не пробовал бороться с ним и, говоря о некоторых периодах своей жизни, стремился дать только общую идею и общий смысл фактов, о которых не желал рассказывать. В этой связи я заметил, что, когда я заговорил таким образом, мой голос и интонации изменились. Это помогло мне понять других: я начал слышать, как они, рассказывая о себе и своей жизни, тоже говорили разными голосами и с разными интонациями. Возникали интонации особого рода, которые я впервые услышал у себя и которые показали мне, что люди желают что-то в своём рассказе скрыть; их выдавали интонации. Наблюдения за интонациями позволили мне впоследствии понять и многое другое.

В следующий приезд Гурджиева в Петербург (на этот раз он оставался в Москве две-три недели) мы рассказали ему о наших попытках. Он выслушал нас и сказал, что мы не умеем отделять «личность» от «сущности».

— Личность скрывается за сущностью, — сказал он, — а сущность за личностью; и они взаимно прикрывают друг друга.

— Как же отделить сущность от личности? — спросил кто-то из присутствующих.

— Как бы вы отделили своё собственное от того, что не является вашим? — ответил Гурджиев. — Необходимо думать, необходимо выяснить, откуда появилась та или иная ваша характерная черта. Необходимо понять, что большинство людей, особенно вашего круга, имеет очень мало своего собственного. Всё, что у них есть, оказывается чужим, большей частью, украденным; всё, что они называют идеями, убеждениями, взглядами, мировыми константами, — всё это украдено из разных источников. В целом, это и составляет личность; и всё это надо отбросить.

— Однако вы сами говорили, что работа начинается с личности, — сказал кто-то.

— Совершенно верно, — возразил Гурджиев, — потому что прежде всего мы должны точно установить, о чём мы говорим, о каком моменте в развитии человека, о каком уровне бытия. Сейчас я говорил о челочке в жизни, безотносительно к работе. Такой человек, особенно если он принадлежит к «интеллигентному классу», почти великом состоит из личности. В большинстве случаев его сущность перестаёт развиваться в очень ранним возрасте. Я знаю уважаемых отцов семейств, профессоров с идеями, известных писателей, важных чиновников, кандидатов в министры, сущность которых остановилась в развитии примерно на уровне двенадцатилетнего возраста. И это ещё не так плохо. Случается, что некоторые аспекты сущности останавливаются на возрасте пяти — шести лет, а дальше всё кончается; остальное оказывается чужим; это или репертуар, или взято из книг, или создано благодаря подражанию готовым образцам.

После этого было несколько бесед с участием Гурджиева, во время которых мы старались выяснить причины нашей неудачи в выполнении поставленного перед нами задания. Но чем больше мы беседовали, тем меньше понимали, чего в действительности он от нас хотел.

— Это лишь доказывает, до какой степени вы не знаете себя, — сказал Гурджиев. — Я не сомневаюсь, что, по крайней мере, некоторые из вас искренне хотели выполнить мое задание, т.е. рассказать историю своей жизни. В то же время они видят, что не могут сделать этого и даже не знают, с чего начать. Имейте в виду, что рано или поздно вам придется пройти через это. Это, как говорится, одно из первых испытаний на пути, не пройдя которое, никто не сможет двинуться дальше.

— Чего мы здесь не понимаем? — спросил кто-то.

— Вы не понимаете, что значит быть искренним, — сказал Гурджиев. — Вы настолько привыкли лгать себе и другим, что не в состоянии найти слова и мысли, когда желаете говорить правду. Говорить о себе правду очень трудно. Но прежде, чем её говорить, нужно её знать. А вы даже не знаете, в чём заключается правда о вас. Когда-нибудь я укажу каждому из вас его главную черту или его главный недостаток. Тогда станет ясно, поймёте вы меня или нет.

В это время произошёл очень интересный разговор. Я очень сильно чувствовал, что, несмотря на все усилия, не могу вспоминать себя в течение любого промежутка времени; вообще, я сильно ощущал всё происходящее. Сначала что-то казалось успешным, но позднее всё ушло, и я без всякого сомнения почувствовал глубокий сон, в который был погружен. Неудача попыток рассказать историю жизни, особенно тот факт, что мне даже не удалось понять, чего хочет Гурджиев, всё сильнее ухудшали моё и без того плохое настроение; однако, как это часто со мной бывало, всё выражалось не в подавленности, а в раздражительности.

В этом состоянии я пошёл однажды с Гурджиевым пообедать в ресторан на Садовой, около Гостиного двора. Вероятно, я был слишком резок или, наоборот, необычно молчалив.

— Что с вами сегодня? — спросил Гурджиев.

— Сам не знаю, — отвечал я, — только я чувствую, что у нас ничего не получается, вернее, у меня ничего не получается. О других говорить не могу, но я перестаю понимать вас, и вы больше ничего не объясняете так, как раньше. Чувствую, что таким образом ничего не достигнешь.

— Подождите, — сказал Гурджиев, — скоро начнутся разговоры. Постарайтесь понять меня: до сих пор мы пытались найти место каждой вещи, теперь начнём называть вещи их собственными именами.

Слова Гурджиева запали мне в память, но я не вник в их смысл, а продолжал излагать собственные мысли.

— Что толку в том, — сказал я, — как мы будем называть вещи, когда я не в состоянии ничего сказать? Вы никогда не отвечаете ни на один заданный мной вопрос.

— Прекрасно! — рассмеялся Гурджиев. — Обещаю сейчас ответить на любой ваш вопрос, как это случается в сказках.

Я почувствовал, что он хочет избавить меня от плохого настроения и был благодарен ему за это, хотя что-то во мне отказывалось смягчиться.

И вдруг я вспомнил, что более всего хочу узнать, что думает Гурджиев о «вечном возвращении», о повторении жизней, как я это понимал. Много раз я пробовал начать разговор на эту тему и изложить Гурджиеву свои взгляды. Но такие разговоры всегда оставались почти монологами: Гурджиев слушал молча, а затем говорил о чём-нибудь другом.

— Очень хорошо, — сказал я, — скажите мне, что вы думаете о вечном возвращении? Есть в этом какая-то истина или нет? Я имею в виду следующее: живём ли мы всего раз и затем исчезаем, или же всё повторяется снова и снова, возможно, бесчисленное количество раз, но только мы ничего об этом не знаем и не помним?

— Идея повторения, — сказал Гурджиев, — не является полной и абсолютной истиной; но это ближайшее приближение к ней. В данном случае истину выразить в словах невозможно. Но то, что вы говорите, очень к ней близко. И если вы поймёте, почему я не говорю об этом, вы будете к ней ещё ближе. Какая польза в том, что человек знает о возвращении, если он не осознаёт его и сам не меняется? Можно даже сказать, что если человек не меняется, для него не существует и повторения; и если вы скажете ему о повторении, это лишь углубит его сон. Зачем ему совершать сегодня какие-либо усилия, если впереди у него так много времени и так много возможностей — целая вечность? Зачем же беспокоиться сегодня? Вот почему данная система ничего не говорит о повторении и берёт только ту одну жизнь, в которой мы живём. Система без усилий к изменению себя не имеет ни смысла, ни значения. И работа по изменению себя должна начаться сегодня же, немедленно. Все законы можно видеть в одной жизни. Знания о повторении жизней не прибавляют человеку ничего, если он не видит, как всё повторяется водной жизни, именно в этой жизни, если он не борется, чтобы изменить себя, дабы избегнуть повторения. Но если он изменяет в себе нечто существенное, т.е. если достигает чего-то, это достижение утратить нельзя.

— Следовательно, — спросил я, — можно сделать вывод, что всё осознанное и сформировавшееся, все тенденции должны возрастать?

— И да, и нет, — ответил Гурджиев. — В большинстве случаев это верно, совершенно так же, как это справедливо и для одной жизни. Но в большом масштабе могут вступить в действие новые силы. Сейчас я этого не объясню. Однако подумайте над тем, что я скажу: влияния планет тоже могут измениться, они не являются постоянными. Кроме того, сами тенденции могут быть различными: есть такие тенденции, которые, появившись, повторяются и развиваются сами по себе, механически; есть и другие, которые нуждаются в постоянном подталкивании и способны совершенно исчезнуть или превратиться в мечты, если человек перестанет над ними работать. Далее, для всего существует определённое время, определённый срок. Возможности для всего, — он подчеркнул эти слова, — существуют только в течение определённого срока.

Меня чрезвычайно заинтересовало то, что говорил Гурджиев. Многое из этого я «предполагал» раньше. Но тот факт, что он признал мои фундаментальные предпосылки, а также то, что он внёс в них, имело для меня громадную важность. Я почувствовал, что вижу очертания «величественного здания», о котором говорилось в «Проблесках истины». Моё плохое настроение исчезло, и я даже не заметил, когда это случилось.

Гурджиев сидел, улыбаясь.

— Видите, как легко повернуть вас. А что если я просто придумал всё это для вас, и никакого вечного возвращения вовсе нет? Что за удовольствие: сидит мрачный Успенский, не ест и не пьёт? Попробую-ка развеселить его, — подумал я. А как развеселить человека? Один любит весёлые истории. Другому нужно найти его любимый предмет. Я знаю, что у Успенского этот предмет — «вечное возвращение». Вот я и предложил ему ответить на любой вопрос, заранее зная. о чём он спросит.

Но поддразнивания Гурджиева меня не тронули. Он дал мне нечто существенное и не мог этого отобрать. Я не верил его шуткам, не верил, чтобы он мог придумать сказанное им о возвращении. Кроме того, я научился понимать его интонации, и последующие события показали, что я был прав, и хотя Гурджиев не вводил идею возвращения в своё изложение системы, он несколько раз сослался на неё, в основном, говоря об утраченных возможностях у людей, приблизившихся к системе, но затем отпавших от неё.

В группах, как обычно, продолжались беседы. Однажды Гурджиев сказал, что хочет провести опыт по отделению личности от сущности. Всех нас это очень заинтересовало, так как он уже давно обещал «опыты», но до сих пор их не было. О методах я рассказывать не буду, а просто опишу людей, которых он избрал для опыта в первый вечер. Один был уже не молод; это был человек, занимавший видное положение в обществе. На наших встречах он часто и много говорил о себе, о своей семье, о христианстве, о событиях текущего момента, связанных с войной, о всевозможных «скандалах», которые вызывали у него сильнейшее отвращение. Другой был моложе; многие из нас не считали его серьёзным человеком. Очень часто он, что называется, валял дурака или вступал в бесконечные формальные споры о той или иной детали системы безотносительно к целому. Понять его было очень трудно: даже о простейших вещах он говорил беспорядочно и запутанно, самым невероятным образом смешивая всевозможные точки зрения и слова, принадлежащие разным категориям и уровням.

Пропускаю начало опыта. Мы сидели в большой гостиной: разговор шёл как обычно.

Теперь наблюдайте, — прошептал мне Гурджиев.

Старший из двух, который с жаром о чём-то говорил, внезапно умолк на середине фразы и, казалось, утонул в кресле, глядя прямо перед собой. По знаку Гурджиева мы продолжали разговаривать, не обращая на него внимания. Младший стал прислушиваться к разговору и наконец заговорил сам. Мы переглянулись. Его голос изменился. Он рассказывал нам о некоторых наблюдениях над собой, говоря при этом просто и понятно, без лишних слов, без экстравагантностей и шутовства. Затем он умолк и, потягивая папиросу, как будто о чём-то задумался. Первый продолжал сидеть с отсутствующим видом.

— Спросите его, о чём он думает, — тихо сказал Гурджиев.

— Я? — услышав вопрос, он поднял голову, как бы очнувшись. — Ни о чём.

Он слабо улыбнулся, как будто извиняясь или удивляясь тому, что кто-то, спрашивает его, о чём он думает.

— Как же так, — сказал один из нас, — ведь только что вы говорили о войне, о том, что случится, если мы заключим мир с немцами; вы продолжаете придерживаться своего мнения?

— По совести, не знаю, — ответил тот неуверенным голосом, — разве я говорил что-нибудь такое?

— Конечно; вы только что сказали, что каждый обязан об этом думать, что никто не имеет права забывать о войне, что каждый обязан иметь определённое мнение — «да» или «нет», за войну или против неё.

Он слушал, как будто не понимая, о чём говорит спрашивающий.

— Да? Как странно, я ничего об этом не помню.

— Но разве вам самому это не интересно?

— Нет, ничуть не интересно.

— И вы не думаете о том, какие последствия будет иметь происходящее, какими будут его результаты для России, для всей цивилизации?

Он с видимым сожалением покачал головой.

— Не понимаю, о чём вы говорите. Меня это совсем не интересует, я ничего об этом не знаю.

— Ну хорошо; а перед тем вы говорили о вашей семье. Не будет ли вам лучше, если они заинтересуются нашими идеями и присоединятся к работе?

— Да, пожалуй, — опять раздался неуверенный голос. — Но почему я должен об этом думать?

— Да ведь вы говорили, что вас пугает пропасть, как вы выразились, растущая между вами и ними.

Никакого ответа.

— Что вы думаете об этом теперь?

— Я ничего об этом не думаю.

— А если бы вас спросили, чего вам хочется, что бы вы сказали?

Опять удивлённый взгляд.

— Мне ничего не нужно.

— И всё-таки, чего бы вам хотелось?

На маленьком столике подле него стоял недопитый стакан чаю. Он долго смотрел на него, как будто что-то обдумывая, затем дважды посмотрел вокруг, снова взглянул на стакан и произнёс таким серьёзным тоном и с такой серьёзной интонацией, что мы все переглянулись:

Думаю, мне хотелось бы, малинового варенья!

Зачем вы его спрашиваете? — прозвучал из угла голос, который мы с трудом узнали. Это говорил второй «объект» опыта. — Разве вы не видите, что он спит?

— А вы? — спросил один из нас.

— Я, наоборот, пробудился.

— Почему же он заснул, тогда как вы пробудились?

— Не знаю.

На этом опыт закончился. На следующий день никто из них ничего не помнил. Гурджиев объяснил нам, что у первого всё, что составляло предмет его обычного разговора, тревог и волнений, заключалось в личности. И когда личность погрузилась в сон, ничего этого практически не осталось. В личности другого было много чрезмерной болтовни; однако за личностью стояла сущность, знавшая столько же, сколько и личность, и знавшая это лучше; и когда личность заснула, сущность заняла её место, на которое имела гораздо больше права.

— Заметьте, что против своего обыкновения он говорил очень немного, — сказал Гурджиев, — но он наблюдал за вами и за всем происходящим, и от него ничего не ускользнуло.

— Какая же ему от этого польза, если он ничего не помнит? — спросил кто-то из нас.

— Сущность помнит, — ответил Гурджиев, — забыла личность. И это было необходимо, иначе личность исказила бы всё и всё приписала бы себе.

— Но ведь это своего рода чёрная магия, — сказал кто-то.

— Хуже, — возразил Гурджиев. — Подождите, вы увидите вещи похуже.

Говоря о «типах», Гурджиев спросил:

— Замечали вы или нет, какую огромную роль играет «тип» во взаимоотношениях между мужчиной и женщиной?

— Я заметил, — отвечал я, — что в течение своей жизни каждый мужчина вступает в контакт с женщиной определённого типа, и каждая женщина вступает в контакт с мужчиной определённого типа, как если бы для каждого мужчины был заранее установлен особый тип женщины, а для каждой женщины — особый тип мужчины.

— В этом заключена значительная доля истины, — сказал Гурджиев. — Но в вашей формулировке слишком много общих слов. В действительности, вы видели не типы мужчин и женщин, а типы событий. То, о чём говорю я, касается подлинного типа, т.е. сущности. Если бы люди жили в сущности, один тип всегда находил бы другой, и никогда не происходило бы неправильного соединения типов. Но люди живут в личности. Личность имеет свои интересы и вкусы, неимеющие ничего общего с интересами и вкусами сущности. В нашем случае личность есть результат ошибочной работы центров. По этой причине личности не нравится как раз то, что нравится сущности, а нравится то, что не нравится сущности. Здесь-то и начинается борьба между личностью и сущностью; сущность знает, что она хочет, но не может этого выразить... Личность не желает и слышать об этом и не принимает в расчёт желания сущности. У неё свои собственные желания, и она действует по-своему.

Но её сила не идёт дальше данного момента. И по его прошествии двум сущностям так или иначе приходится жить вместе, а они ненавидят друг друга. Тут не поможет никакой образ действий, всегда берёт верх и решает тип, или сущность.

«В этом случае ничего не удаётся сделать при помощи разума или расчёта. Не поможет и так называемая любовь, потому что любить в подлинном смысле механический человек не может: в нём что-то любит или не любит.

«Вместе с тем, пол играет огромную роль в поддержании механичности жизни. Всё, что люди делают, связано с полом: политика, религия, искусство, театр, музыка — всё это пол. Вы думаете, люди ходят в театр или в церковь посмотреть новую пьесу или помолиться? Это лишь видимость. Главная вещь в театре и в церкви — там соберётся много женщин и много мужчин. Вот в чём центр тяжести всех собраний. Как по-вашему, что приводит людей в кафе, рестораны, на различные празднования? Только одно — пол. Это главная движущая сила всей механичности. От неё зависит весь сон, весь гипноз.

«Вы должны постараться понять, что я имею в виду. Механичность особенно опасна, когда люди пытаются объяснить ее чем-то иным, а не тем, что есть. Когда пол ясно осознаёт себя и не прикрывается ничем, это уже не та механичность, о которой я говорю. Наоборот, пол, который существуют сам по себе и независимо от всего прочего, — это уже большое достижение. Зло заключено в постоянном самообмане».

— Какой же отсюда вывод? Нужно или не нужно изменить это положение? — спросил кто-то.

Гурджиев улыбнулся.

- Люди всегда спрашивают об этом, — сказал он. — О чём бы мне ни случилось говорить, они спрашивают: «Нужно ли это оставлять таким, как это можно изменить, что делать в данном случае?» Как будто что-то можно изменить, как будто можно что-то сделать. Теперь вы должны, по крайней мере, понимать, насколько наивны подобные вопросы. Это положение создали космические силы, они же и властвуют над ним.

А вы спрашиваете: «Нужно ли оставить его таким же или лучше изменить?» Сам Бог не в силах ничего изменить. Помните, что говорилось о сорока восьми законах? Изменить их нельзя; но можно освободиться от большинства из них, иными словами, у нас есть возможность изменить это положение дел для себя, возможность ускользнуть из-под власти общего закона. Вам необходимо понять, что в данном случае, как и во всех прочих, общий закон изменить нельзя. Но можно изменить собственное положение по отношению к нему, можно уклониться от его действия. Это тем более так, поскольку в законе, о котором я говорю, т.е. во власти пола над людьми, имеется множество различных возможностей. Эта власть включает в себя главную форму рабства; она же является главной формой и возможностью освобождения. Это вам следует понять.

«Новое рождение», о котором мы говорили раньше, зависит от половой энергии в той же мере, в какой зависят от неё физическое рождение и продолжение рода.

«Водород «си 12» — это «водород», представляющий собой конечный продукт преобразования пищи в организме человека, материя, с которой работает пол и которую производит пол. Это «семя», это «плод».

«Водород си 12» может перейти в «до» следующей октавы при помощи «добавочного толчка». Но этот «толчок» может иметь двойной характер, и потому от него могут начинаться две разные октавы: одна за пределами организма, который произвёл «си», а другая — в самом организме. Единение мужского и женского «си 12» и всё, что его сопровождает, даёт «толчок» первого рода, и новая октава, начатая с его помощью, развивается независимо, как новый организм, новая жизнь.

«Это нормальный и естественный способ использования энергии «си 12». Но в том же организме есть и другая возможность — создание новой жизни внутри того же организма, в котором была выработана «си 12», без единения двух принципов, мужского и женского. В этом случае новая октава развивается внутри организма, а не вне его. Это и есть рождение «астрального тела». Вы должны понять, что «астральное тело» рождается из того же самого материала, из той же самой материи, что и физическое тело, только процесс этот иной.

Физическое тело в целом, все его клетки, так сказать, пропитаны эманациями «си 12». И когда они вполне пропитаются ими, материя «си 12» начнёт кристаллизоваться, что и составляет формирование «астрального тела».

«Переход материи «си 12» в эманацию и постепенное насыщение ею всего организма — это и есть то, что алхимия называет «трансмутацией», или преображением. Именно это преображение физического тела в астральное алхимия называет превращением «грубого» в «тонкое», или превращением низших металлов в золото.

«Законченная трансмутация, т.е. формирование «астрального тела», возможна только в здоровом, нормально функционирующем организме. В больном, извращённом или искалеченном организме трансмутация невозможна».

— Необходимо ли для трансмутации половое воздержание, полезно ли оно вообще для работы? — спросили мы его.

— Здесь не один, а несколько вопросов, — сказал Гурджиев. — Во-первых, половое воздержание полезно для трансмутации только в некоторых случаях, т. е. для некоторых типов людей. Для других оно совсем не является необходимым. А у некоторых оно приходит само собой, когда начинается трансмутация. Объясню это понятнее. Для некоторых типов необходимо полное и длительное половое воздержание, чтобы трансмутация началась; иначе говоря, без длительного и полного воздержания трансмутация не начнется, но если она началась, воздержание более не является необходимым. В других случаях, т.е. у людей иных типов, трансмутация может начаться при нормальной половой жизни — и начаться, наоборот, раньше и протекать лучше с очень большой внешней тратой половой энергии. В третьем случае начало трансмутации не требует воздержания; но начавшись, трансмутация поглощает всю половую энергию и кладет конец нормальной половой жизни и внешним тратам половой энергии.

«Затем другой вопрос: полезно для работы половое воздержание или нет?

«Оно полезно, если существует во всех центрах. Если же водном центре существует воздержание, а в других — полная свобода воображения, тогда не может быть ничего хуже. Более того, воздержание полезно, если человек знает, что делать с энергией, которую он таким путём сберегает. Если же он не знает, что с ней делать, тогда он от полного воздержания ничего не выиграет».

— Какова наиболее правильная форма жизни в этом отношении с точки зрения работы? — спросил кто-то.

— Сказать это невозможно, — ответил Гурджиев. — Повторяю, что когда человек не знает, ему лучше не пытаться что-то делать. Пока у него нет нового и точного знания, вполне достаточно, если его жизнь будет протекать по обычным правилам и принципам. Если же человек начинает в данной сфере теоретизировать и что-то изобретать, это не приведёт ни к чему, кроме психопатии. Опять же следует помнить, что только человек, вполне нормальный в области половой жизни, может иметь какие-то шансы в работе; любого рода «оригинальничанье», странные вкусы, необычные желания или, наоборот, страхи и постоянно действующие «буфера» должны быть преодолены с самого начала. Современное воспитание и современная жизнь создают великое множество половых психопатов. Они не имеют никаких шансов в работе.

«Вообще говоря, существует лишь два правильных способа расхода половой энергии. Это нормальная половая жизнь и трансмутация. Все изобретения в этой сфере очень опасны.

«Люди с незапамятных времён пробовали осуществить воздержание. Иногда, в очень редких случаях, это к чему-то приводило; однако большей частью так называемое воздержание есть просто изменение нормальных ощущений на ненормальные, потому что ненормальные ощущения легче скрыть. Но я хотел бы поговорить не об этом. Вы должны понять, где лежит главное зло и что ведёт к рабству. Это не сама половая жизнь, а злоупотребления ею. Но и само понятие злоупотребления толкуется неправильно. Обычно люди считают, что речь идёт об эксцессах или извращениях, но это сравнительно невинные формы злоупотребления половой жизнью. Необходимо очень хорошо знать человеческую машину, чтобы понять, что злоупотребление половой жизнью в подлинном смысле слова означает неправильную работу центров по отношению к половой функции, т.е. действие полового центра через другие центры или других центров через половой; или, ещё точнее, функционирование полового центра за счёт энергии, взятой из других центров, и функционирование других центров за счёт энергии, взятой из полового центра».

— Можно ли считать половой центр независимым центром? — спросил один из нас.

— Можно, — сказал Гурджиев. — Вместе с тем, если принять весь нижний этаж за одно, тогда половой центр можно рассматривать как нейтрализующую часть двигательного центра.

— С каким «водородом» работает половой центр? — спросил другой.

Этот вопрос интересовал нас в течение долгого времени, но раньше нам не удавалось задать его. Если же Гурджиева спрашивали об этом, он не давал прямого ответа.

— Половой центр работает с «водородом 12», — сказал он, — вернее, должен работать с ним. Это «си 12». Но дело в том, что он очень редко работает с подходящим «водородом». Ненормальности в работе полового центра требуют специального изучения.

«Во-первых, следует отметить, что в нормальных условиях в половом центре, как и в высшем эмоциональном и высшем мыслительном центрах, нет отрицательной стороны. Во всех других центрах, кроме высших, в мыслительном, эмоциональном, двигательном и инстинктивном, существуют, так сказать, две половины: положительное и отрицательное, утверждение и отрицание, «да» и «нет» — в мыслительном центре, приятные и неприятные ощущения — в двигательном и инстинктивном центрах. В половом центре такого деления нет. В нём нет положительной и отрицательной стороны, нет неприятных ощущений или чувств. Там или существует приятное ощущение, приятное чувство, или нет ничего, никакого ощущения, полное безразличие. Но из-за неправильной работы центров часто бывает так, что половой центр соединяется с отрицательной частью, эмоционального центра или с отрицательной частью инстинктивного центра.

И тогда определённого рода стимулирование полового центра или даже любое половое возбуждение вызывает неприятные ощущения или чувства. Люди, которые испытывают эти неприятные чувства и ощущения, вызванные в них идеями или воображением, связанными с полом, склонны считать их великой добродетелью .или чем-то оригинальным; на самом деле это просто болезнь. Всё, связанное с полом, должно быть или приятным, или безразличным. Все неприятные чувства и ощущения приходят из эмоционального или инстинктивного центра.

«Вот это и есть «злоупотребление половой жизнью». Далее необходимо помнить, что половой центр работает с «водородом 12», а это значит, что он сильнее и быстрее всех других центров. Фактически, половой центр управляет всеми другими центрами. В обычных обстоятельствах, т. е. когда человек не имеет ни сознания, ни воли, единственная вещь, которая удерживает половой центр в подчинении, — это «буфера». Они могут превратить его в ничто, т.е. остановить его нормальное проявление, но уничтожить его энергию они не в состоянии. Энергия остаётся и переходит в другие центры, находя себе способы проявления через них; иными словами, прочие центры крадут у полового энергию, которой он сам не пользуется. Энергию полового центра в работе мыслительного, эмоционального и двигательного центров можно опознать по некоему «привкусу», по особому жару, по ярости, которой совершенно не требует природа дела. Мыслительный центр пишет книги; но, пользуясь энергией полового центра, он не просто занимается философией, наукой или политикой, — он всегда с чем-то борется, спорит, критикует, создаёт новые субъективные теории. Эмоциональный центр проповедует христианство, воздержание, аскетизм или страх и ужас греха, ада, мучений грешников, вечное пламя — и всё это за счёт энергии полового центра... С другой стороны, при помощи той же энергии он устраивает революции, грабежи, поджоги и убийства. Двигательный центр занимается спортом, ставит рекорды, взбирается на горы, прыгает, фехтует, борется, сражается и так далее. Во всех этих случаях, т.е. в работе мыслительного центра, как и в работе эмоционального и двигательного, использующих энергию полового центра, имеется один характерный признак — какая-то особая страстность и вместе с тем бесполезность. Ни мыслительный, ни эмоциональный, ни двигательный центр никогда не могут создать ничего полезного при помощи энергии полового центра. Это — тоже примеры «злоупотребления половой энергией».

«Но тут только одна сторона вопроса. Другая сторона заключается в том, что, когда энергия полового центра расхищается другими центрами и тратится на бесполезную работу, на долю самого полового центра уже ничего не остаётся, и ему приходится красть энергию у других центров, гораздо более грубую и низкую, чем его собственная. Тем не менее, половой центр очень важен для общей деятельности и особенно для внутреннего роста организма, потому что, работая с «водородом 12», он может получать очень тонкую пищу впечатлений, какую не способен получить ни один из обычных центров. Эта тонкая пища впечатлений очень важна для производства высших видов «водорода». Но когда половой центр работает с чужой энергией, т.е. со сравнительно низкими видами «водорода 24 и 48», его впечатления становятся более грубыми, и он перестаёт играть в организме ту роль, которую мог бы играть. В то же время объединение с мыслительным центром и использование этим центром энергии пола порождает слишком сильное воображение, касающееся вопросов пола, а также тенденцию удовлетворяться воображением. Объединение с эмоциональным центром создаёт сентиментальность и, напротив, ревность и жестокость. Это опять-таки картина «половых злоупотреблений».

— Каким образом бороться с «половыми злоупотреблениями»? — спросил кто-то.

Гурджиев засмеялся.

— Я ждал этого вопроса, — сказал он. — Но вы уже должны понять, что невозможно объяснить, что такое «половые злоупотребления» человеку, который ещё не начал работать над собой и не знает структуры машины, как невозможно сказать, что ему нужно делать для избежания этих злоупотреблений. Правильная работа над собой начинается с создания постоянного центра тяжести.

Когда он создан, тогда всё прочее начинает располагаться и распределяться в подчинении ему. Вопрос сводится к следующему: из чего и как создать постоянный центр тяжести? А на это можно ответить, что только отношение человека к работе и школе, его оценка работы, осознание механичности и бесцельности всего прочего может создать в нём постоянный центр тяжести.

«Роль полового центра в создании общего равновесия и постоянного центра тяжести может оказаться весьма значительной. По качеству своей энергии (при использовании собственной энергии) половой центр стоит на одном уровне с высшим эмоциональным центром, и все прочие центры подчинены ему. Поэтому если бы он работал с собственной энергией, это была бы великая вещь; одно это указывало бы на сравнительно высокий уровень бытия. В этом случае, т.е. при работе с собственной энергией и на своём месте, все другие центры могли бы работать правильно — на своих местах и с собственными энергиями».


 




Популярное


Warning: date(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 198

Случайная новость


Warning: date(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 198