Warning: date(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 169

Warning: mktime(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 117

Warning: date(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 169

Warning: mktime(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 117

Warning: date(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 169

Warning: mktime(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 117

Warning: date(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 169

Warning: mktime(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 117

Warning: date(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 169

Warning: mktime(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 117

Warning: date(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 169

Warning: mktime(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 117

Warning: date(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 169

Warning: mktime(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 117

Warning: date(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 169

Warning: mktime(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 117

Warning: date(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 169

Warning: mktime(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 117

Warning: date(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 169

Warning: mktime(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 117

Warning: date(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 169

Warning: mktime(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 117

Warning: date(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 169

Warning: mktime(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 117

Warning: date(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 169

Warning: mktime(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 117

Warning: date(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 169

Warning: mktime(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 117

Warning: date(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 169

Warning: mktime(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 117

Warning: date(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 169

Warning: mktime(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 117

Warning: date(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 169

Warning: mktime(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 117

Warning: date(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 169

Warning: mktime(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 117

Warning: date(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 169

Warning: mktime(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 117

Warning: date(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 169

Warning: mktime(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 117

Warning: date(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 169

Warning: mktime(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 117

Warning: date(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 169

Warning: mktime(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 117

Warning: date(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 169

Warning: mktime(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 117

Warning: date(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 169

Warning: mktime(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 117

Warning: date(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 169

Warning: mktime(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 117

Warning: date(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 169

Warning: mktime(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 117

Warning: date(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 169

Warning: mktime(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 117

Warning: date(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 169

Warning: mktime(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 117

Warning: date(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 169

Warning: mktime(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 117

Warning: date(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 169

Warning: mktime(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 117

Warning: date(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 169

Warning: mktime(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 117

Warning: date(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 169

Warning: date(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /var/www/wordpress1/data/www/fway.org/libraries/joomla/utilities/date.php on line 169
Суфизм в России | cкачать книги по суфизму http://fway.org/sufism-44.html Mon, 23 Oct 2017 02:40:46 +0000 Joomla! 1.5 - Open Source Content Management ru-ru Джами 2 http://fway.org/sufism-44/61-2009-03-15-07-23-41/374--2.html Джами


Джами, Hyp ад-дин ‘Абд ар-Рахман б. Низам ад-дин Ахмад б. Шамс аддин Мухаммад (1414–1492) – суфийский шайх, поэт-мистик, автор более 45 произведений, основная часть которых написана на персидском языке и популярна по сей день. Часть специалистов считают Дж. последним классиком средневековой персидской литературы. Весьма ощутимо влияние его творчества на сочинения персидской мистической поэзии и прозы, созданные даже за пределами Средней Азии.

Дж. родился в округе Джам близ Харата (Герат) в религиозной семье, откуда и происходит его нисба. В 1436–1452 гг. учился в Самарканде, с 1452 г. до конца своих дней проживал в Харате. Имел личные контакты с хваджой Ахраром (ум. в 1490 г.) и творческие связи с ‘Али-широм Нава’и (1441–1501). Пользовался большим авторитетом как суфий и поэт при дворе Тимуридов и лично у Хусайна Байкары (1469–1506). Он держался в стороне от дворцовой жизни, но, несмотря на это, вел обширную переписку с правителями из династии Тимуридов, турецким султаном Байазидом II (1481–1512), главами династий Кара Коюнлу – Джахан-шахом (1437–1467), Ак-Коюнлу – Узун Хасаном (1453–1478) и др. Дж. был последователем Ибн ал-‘Араби (1165–1240). Его пиром-наставником был Са‘д ад-дин Кашгари (ум. в 1456 г.), у мазара. которого он стал жить в зрелом возрасте. Здесь поэта навещали все жители Харата – от простых людей до правителей. Дж. считал себя последователем суфийского братства накшбандийа и в известной мере – школы маламатийа. Он был увайси Накшбанда, вел скромный образ жизни.Свои произведения Дж. создал преимущественно после того, как ему минуло 50 лет. Его творческое наследие весьма многогранно, значительное место в нем занимают религиозные и суфийско-мистические сочинения. Его ал-Фава’ид ад-дийа’ийа (Шарх-и Мулла) на протяжении 500 лет считалось основным учебным пособием по арабской грамматике в мадрасах Хурасана и Мавараннахра. Чихил хадис – переложение в стихах в виде 40 четверостиший (руба‘и) избранных им самим сорока хадисов. В 1472 г. Дж. совершил паломничество в Макку, после чего написал (1473 г.) Рисала-йи манасик-и хаджж ва-‘умра (о паломничестве в Макку и ал-Мадину). Агиографический труд Шавахид ан-нубувва (1480 г.) посвящен биографии и пророческой миссии Мухаммада.

Самое значительное сочинение Дж. по суфизму – Нафахат ал-унс мин хадарат ал-кудс (1476–1478) – содержит жизнеописания более 600 суфиев.

Дж. написал ряд сочинений по теории суфизма, в частности Лава’их (1465 г.), Тахкик ал-мазахиб (1481 г.) и Рисалат фи-л-вуджуд. Особое место в этом списке занимают Рисала-йи суханан-и хваджа Парса, в котором содержится мистическое толкование изречений Мухаммада Парсы (1345–1420), и Рисала-йи шара’ит-и зикр (другое название – Рисала-йи тарика-йи накшбандийа), в котором он к существовавшим восьми принципам школы хваджаган добавил три принципа Баха’ ад-дина Накшбанда.

Особо значимы среди научных трудов Дж. по суфизму его комментарии к сочинениям различных авторов. В их числе комментарии к сочинениям Ион ал-‘Араби – Шарх-и Фусус ал-хикам (1491 г.) и Накд ан-нусус фи шарх-и Накш ал-фусус (1458–59 г.), а также к художественным произведениям – Шарх-и байтайн-и Маснави-йи Маулави (другое название – Найнама), передающий суфийский смысл двух начальных байтов «Маснави» Джалал ад-дина Руми (1207–1273), и Шарх-и байт-и амир-и Хусрав, посвященный суфийскому толкованию одного байта, из касиды амира. Хусрава Дихлави (1253–1324). Кроме того, он написал комментарии к касыдам Ибн ал-Фарида под названием Лавами‘ фи шарх-и касида-йи хамрийа-йи мимийа-йи фаридийа (1470 г.) и Шарх-и касида-йи та’ийа, а также к своим 46 руба‘и – Шарх-и руба'ийат. Особую значимость представляет Аши‘‘ат ал-лама‘ат (1481 г.) – подробный философско-мистический комментарий к «ал-Лама‘ат» Фахр ад-дина ‘Ираки (1207–1289), который он написал в связи с тем, что у ‘Али-шира Нава’и возникли трудности в понимании сочинения ‘Ираки. Последний развивал в нем общесуфийскую концепцию философии мистической любви: влюбленный – это категория возможного, а возлюбленная – категория обязательного. В его философских трудах легко обнаруживается близость к творчеству Ибн ал-‘Араби. Для Дж. основное средство познания истины (= Бога) – это любовь.

Создавая поэмы традиционного содержания, Дж. все же оставался больше суфийским теоретиком, нежели поэтом. Так, традиционный жанр хамса он переделывал на свой лад, отказываясь при этом от сюжетов староперсидских легенд и преданий. Вместо них в свою «пятерицу» Дж. включил сразу две суфийско-дидактические поэмы – Тухфат ал-ахрар (1481 г.) и Субхат ал-абрар (1482 г.), а также поэму Йусуф ва-Зулаиха (1483 г.), созданную на основе коранического сюжета (другое название – ‘Ашик ва-ма‘шук). Помимо этого он написал Лайли ва-Маджнун (1484 г.) и Хираднама-йи Искандари (1485 г.). В этих поэмах Дж. не интересовала сюжетная линия-предание. В них он в силу своего интереса к философским рассуждениям также выступал как теоретик суфизма, передававший свои воззрения через традиционные легенды и образы. В поэме Саламан ва-Абсал (1485–1492) Дж. сам выступает комментатором своего произведения и приводит собственную суфийскую интерпретацию героев.

В 1468–1486 гг. Дж. написал еще одну объемистую (в трех частях – дафтар) суфийско-дидактическую поэму Силсилат аз-захаб, в которой он также подвергает анализу проблемы бытия и общества, любви и познания. Мистический дух ощущается и в известном его произведении Бахаристан (1487 г.), в котором в художественной форме описаны прохождение всех стадий любви, освобождение от своего «я» и слияние с предметом любви.

Под влиянием взглядов Ахмада ал-Газали (ум. в 1126 г.), Фахр ад-дина ‘Ираки и других Дж. безразличен к полу предмета любви. В его творчестве возлюбленная порой выступает как мужчина, к которому другие мужчины испытывают платоническую любовь. В силу мистического отношения Дж. к предмету любви в преданиях весьма своеобразно стал интерпретироваться его образ. В легенде Кисса-йи мирза Хамдам ва-Маулави Джами, созданной на персидском языке примерно в XVIII столетии в Средней Азии, Дж. заочно влюбляется в юношу по имени мирза Хамдам и, переодевшись дарвишем, посещает Самарканд, где с ним происходят различные приключения на почве платонической любви к этому юноше. Списки данного произведения имеют широкое хождение в Средней Азии, оно неоднократно переводилось на чагатайский язык.

Дж. умер в Харате и похоронен рядом со своим наставником Са‘д ад-дином Кашгари. Шииты неодобрительно относились к личности Дж., и эта неприязнь привела к тому, что когда шах Исмаил Сафави (1501–1524) в 1510 г. захватил Харат, то издал указ о переносе в букве джим в имени Дж. точки снизу вверх, и оно превратилось в Хами («незрелость», «недоразвитость», «невежа»). Помимо этого было приказано вскрыть могилу поэта и выбросить его останки. Сын Дж., Дииа’ ад-дин Йусуф, предвидя вероятность таких эксцессов, заблаговременно перенес тело отца в другое место. Гробница-мазар на пустой могиле была разрушена; она была восстановлена в первое десятилетие XX в. при афганском амире Хабиб Аллах-хане (1901–1919).

А.Чоми. Осор. Т. 1–8. Душ., 1986–1990;
‘А.Навои. Хамсат ал-мутахаййирин. Асарлар. Т. 15. Изд. П.Шамсиев, С.Ганиева. Таш., 1999, 7–86;
Е.Э.Бертельс. Навои и Джами. М., 1965, 209–283;
Письма-автографы Абдурахмана Джами из «Альбома Навои». Изд. А.Урунбаев. Таш., 1982, 3–128;
Тримингэм. Суфийские ордены, 82–84;
Абдурахмон Жомий. Фехрести асархои дар бораи у, ки дар СССР аз чоп баромаданд (1917–1988). Изд. Л.А.Балуева, Н.Г.Щербакова, А.Ю.Юнусов. Душ., 1989;
А.Афсахзод. Лирика Абд ар-Рахмана Джами: Проблемы текста и поэтики. М., 1988;
он же. Накд ва бар раси осор ва шархи ахволи Жомий. Тихран, 1999.
Ш. Вахидов, Д. Фармонова, А.С. Эркинов

Великие Суфии Fri, 20 Mar 2009 09:42:40 +0000
Джами http://fway.org/sufism-44/61-2009-03-15-07-23-41/373-2009-03-20-09-40-54.html Абдурахман Джами (1414–1492)




Джами, Hyp ад-дин ‘Абд ар-Рахман б. Низам ад-дин Ахмад б. Шамс аддин Мухаммад (1414–1492) – суфийский шейх, поэт-мистик, автор более 45 произведений, основная часть которых написана на персидском языке и популярна по сей день. Часть специалистов считают Дж. последним классиком средневековой персидской литературы. Весьма ощутимо влияние его творчества на сочинения персидской мистической поэзии и прозы, созданные даже за пределами Средней Азии.

Жизнь Мавлана Нуриддина Абдурахмана ибн Ахмада Джами охватывает почти весь XV век. Творчество великого таджикско-персидского поэта является ярчайшим отражением жизни, литературы, философии и культуры эпохи, вобравшей в себя самые противоречивые течения.

С переходом в 1469 году Мавераннахра к детям Абусаида, а Хорасана – к потомкам Умаршайха, империя Тимура полностью распалась. В этот период наиболее крупным владетелем Хорасана был Султан-Хусейн (1469–1506), установивший относительно прочную власть и около сорока лет правивший в Герате. В целом тимуридские государства Султан-Хусейна и Султан-Ахмада (правил в 1469–1494 гг., с центром – в Самарканде) представляли собой, с точки зрения своей политической структуры, об'единения под властью феодального монарха ряда отдельных владений, принадлежавших членам тимуридского дома.

В.В.Бартольд писал: «Время Тимура и тимуридов было для Средней Азии эпохой величайшего внешнего блеска». Достаточно вспомнить пышную столицу Тимура – Самарканд, который, украшенный величественными архитектурными сооружениями, был одним из крупнейших и богатейших городов мира. Город этот стал поистине центром науки при внуке Тимура – Улугбеке. Предательское убийство Улугбека привело к ослаблению научной деятельности в Самарканде.

После смерти Улугбека в культурном отношении стало возвышаться значение Герата. Особенно он вырос при правлении Султан-Хусейна, во владения которого также входили Закаспийская область и Хорезм. Герат был расположен на стыке больших торговых путей, и на его базарах велась торговля товарами как местного производства, так и доставленными из Китая, Индии, Мавераннахра, Ирана, Западной Европы, России.

Вместе с ростом городского строительства, различных отраслей ремесленного производства, торговли и т. д., в Герате наблюдается значительный под'ем культуры, проявившийся в развитии поэзии, миниатюрной живописи, каллиграфии, музыки, танца и других видов искусства, причем заметную роль в этом играли городские ремесленные слои. Таким образом, стольный город Султан-Хусейна становится прославленным центром умственной деятельности эпохи.

Разумеется, гератская культура периода правления Султан-Хусейна не являлась плодом творения только того времени, а представляла собой синтез культурного наследия саманидской и других эпох. Она вобрала в себя культурные достижения многих областей мусульманского Востока – и Хорасана, и Мавераннахра, и Хорезма.

Одним из обстоятельств, оказавших существенное влияние на развитие литературы и искусства этого периода, явилась дружба двух выдающихся личностей того времени – таджикского поэта и ученого Абдурахмана Джами и его ученика, друга и покровителя, узбекского поэта и государственного деятеля Алишера Навои.

Знакомство Джами с Навои произошло, видимо, после переезда последнего в Герат (1469). Оно вскоре (к 1476–1477 гг.) переросло в глубокую привязанность, соединявшую их в течение всей жизни. Тесное сближение этих двух выдающихся личностей привело к общности в их творческих замыслах, миросозерцании, взглядах на литературу, искусство, вопросы государственной и личной жизни.

Вокруг Джами и Навои группировались поэты, ученые, историки, художники, каллиграфы, архитекторы. Джами и Навои являлись инициаторами и организаторами больших собеседований, литературных диспутов, на которых обсуждались вопросы культурной жизни – поэзии, прозы, музыки, живописи.

Развитие литературы во второй половине XV века обусловило появление ряда работ по истории (тазкира) и теории таджикской и узбекской литератур. Джами написал ряд трактатов о литературе, в том числе «Трактат о рифме», Камалиддин Хусайни – «Трактат о загадке», Сайфи Бухари – «Метрику» («Амруз») и др. Из поэтических антологий были созданы «Бахаристан» («Весенний сад») Джами и «Тазкират-уш-шуара» («Антология поэтов») Давлятшаха Самарканди. Результатом личного труда Алишера Навои в этой области было появление на узбекском языке тазкира «Маджалис-ан-нафаис» (Собрание сочинений), ряда трактатов и других произведений, в которых ставились важные теоретические и исторические вопросы.

Деятелями гератского культурного центра были также и крупные мастера-исполнители – музыканты Хаджа Абдулла Марварид, Кульмухаммад Уди, Шайх Наи, Хусейн Уди, которые, по утверждению Бабура, «приобрели громкую славу и успех при помощи и поддержке бека» (Навои), танцор Саад Бадр, композиторы Гулям Шади, Миргази и другие. Практическое развитие этих отраслей искусства вызвало появление теоретического обобщения достижений музыкальной культуры («Трактат о музыке» Джами). В это же время продолжает свою деятельность организованная при Шахрухе библиотека, в которой были собраны искусные переписчики, каллиграфы и переплетчики, занимавшиеся коллективным художественным оформлением списков «Шахнаме» Фирдоуси, произведений Низами Ганджави, Саади, Джами, Навои и других.

Среди каллиграфов и миниатюристов наибольшей известности достигли «царь каллиграфов» Султан Али; «Рафаэль Востока» Камалиддин Бехзад, создавший новое течение в миниатюре; Хаджа Мухаммад Наккаш, Шах Музаффар и другие.

Плодами творения гератского круга явились труды по различным отраслям науки: «Трактат об арабской грамматике» Джами, представлявший собой комментарий к сочинению знаменитого арабского филолога Ибн-ал-Хаджиба (Кофия); «Этика Джалала» Джалалиддина Даввани; «Этика Мухсини» Хусейн Ваиза Кашифи. Хусейн Ваизом также в это время была переработана «Калила и Димна» под названием «Лучи Канопуса» («Анвари Сухайли»). Не перечисляя все работы, появившиеся в культурном круге Герата, укажем лишь, что насчитывается пятьдесят семь названий различных исторических и научно- теоретических сочинений, которые были созданы при непосредственной материальной и моральной поддержке Алишера Навои и Абдурахмана Джами.

Абдурахман Джами, великий гуманист эпохи, сумел снискать любовь простых людей – ремесленников, крестьян, представителей искусства, – защитником, учителем, наставником и другом которых он являлся. Он был признан еще при жизни современниками, в том числе всеми представителями династии тимуридов. Его авторитет «вождя и главы поэтов при Султан-Хусейне» (Бабур) настолько был велик, что он считался крупнейшей личностью эпохи, величайшим поэтом и ученым, старцем и наставником, прославленным далеко за пределами Средней Азии, Хорасана, Ирана, Закавказья, Турции и Индии. Однако, несмотря на это, великий поэт с предельной строгостью относился к себе, к своему образу жизни, был в высшей степени прост в быту, как обыкновенные земледельцы и ремесленники. Много оригинальных рассказов, связанных с жизнью Джами, его поступками, свидетельствующими о его своеобразии, необычайной скромности, простоте, разумности, содержится в произведениях современников поэта.

Абдурахман Джами, получивший всеобщее полное признание еще при жизни, был главным авторитетом своего времени в общественной жизни, в науке, философии, искусстве, в мастерстве поэтического слова. Решающим во всем этом, увековечившим славное имя великого Джами, было его общечеловеческое поэтическое наследие, перед которым преклонялись не только просвещенные умы Востока, но и гордые властители различных восточных государств.

Один из самых плодовитых авторов в персоязычной поэзии, Мавлана Абдурахман Джами оставил после себя великое поэтическое наследие. Он создал цикл романтических и суфийско-философских поэм под названием «Хафт авранг» («Семь престолов»), называемый по-русски «Семерицей», три дивана – традиционные сборники газелей, рубай, строфических стихов, разделенных в соответствии с основными этапами его жизни и названных по предложению Алишера Навои – по образцу трех диванов Амир Хусрава Дехлави – «Первая глава юности», «Средняя жемчужина в ожерелье», «Заключение жизни».
Крупнейшим поэтическим произведением Джами является «Хафт авранг» («Семь престолов»). Оно состоит из цикла поэм, имеющего семь частей:

1. «Дар благородным» (1481–1482);
2. «Четки праведников» (1482–1483);
3. «Юсуф и Зулейха» (1485);
4. «Лейли и Меджнун» (завершена в 1485г.);
5. «Книга мудрости Искандера» (1485);
6. «Золотая цепь» (3 ее части составлялись в разные периоды жизни автора);
7. «Саламан и Абсаль» (1480–1481).

К шедеврам творческого наследия Абдурахмана Джами (да и не только одного его, и не только поэзии XV в., но и всей таджикско- персидской литературы вообще) можно отнести его поэму «Саламан и Абсаль». Эта поэма вот уже в течение пяти веков находится в центре внимания истинных любителей поэтического слова, страстных поклонников романтических и романических преданий и, конечно, тонких ценителей поэзии мудрости. Она является не только значительным художественным произведением, впервые разрабатывающим в высокопоэтической форме древний сюжет, но и поэмой, отражающей литературные, философские, общественно- политические взгляды мыслителя и поэта в его зрелом возрасте.

«Саламан и Абсаль» Джами стала известна Западной Европе в прошлом столетии: в 1856 году поэма была переведена английским стихом известным английским поэтом Фитцджеральдом (1809–1883), прославленным переводчиком четверостиший Омара Хайяма. На французский язык «Саламан и Абсаль» переведена прозой – перевод осуществлен и издан в Париже в 1927 году Августом Брикте.

Первый перевод на русский язык «Саламан и Абсаль» Джами выполнен советским востоковедом Константином Чайкиным и издан в 1935 году к III Международному конгрессу по иранскому искусству и археологии.

Из вводной статьи К.С.Айни к изданию книги
«Абдурахман Джами. 'Саламан и Абсаль'" (Душанбе, «Ирфон», 1977)

Великие Суфии Fri, 20 Mar 2009 09:35:34 +0000
Джами. ПОЭЗИЯ http://fway.org/sufism-44/69-2009-03-17-11-36-57/372-2009-03-20-09-35-16.html О Джами

   Еще о Джами

Саламан и Абсаль
(главы из поэмы)


Рассказ о преуспеяниях шаха
и воздержании от неких запретных дел

Хвала царю, что в юные года
Подобен мудрым старцам был всегда.

И хоть сперва уста вином сквернил он,
Тот грех водой раскаяния смыл он.

Блажен султан, коль радости фиал
С сухими он краями оставлял.

Он – хум, но от запретного свободен
И, как суфий, душою благороден.

Кувшин на темя руки возложил,
Крушась, что в пьяной пляске не кружил.

И кубок тот, не тронутый устами,
От удивления развел руками.

Как пиале к ручью вина пройти?
Теперь плачевны все ее пути.

Дан зверю слух, и взгляд, и обонянье;
Присущи людям разум и сознанье.

И мы вино врагом ума зовем;
Бесчестье – побежденному врагом!

Когда судьба все наше достоянье
Потребует за ползерна познанья,

То лучше все отдать и нищим быть,
Чтоб разума одно зерно купить.

Но если хоть одну осушим чашу,
Вновь потеряем мощь и мудрость нашу.

Коль от границы мудрости уйдешь,
Ты в плен орды безумья попадешь.

Когда ты пил вино, терял сознанье,
Безумные ты отдал приказанья.

Невольник вожделенья своего,
Что приобрел в пирах ты? – Ничего!

Сто лет живи! Но коль сто лет ты будешь
Пить, как ты прежде пил, что ты добудешь?

Будь чист, как в прошлом, в будущем году!
Будь в чистоте готов предстать Суду!


Рассказ о старике и его сыне

Шел некто с сыном-юношейсам-друг,
А ослик их тащил тяжелый вьюк.

Они дорогой ноги в кровь разбили.
Большие горы путь им преградили,

Отвесной обрываясь крутизной;
Под кручей море пенилось волной.

Над бездною, что душу устрашала,
Опасная тропинка пролегала.

Казалось, – там никто не мог пройти,
Там лишь змея могла бы проползти.

А что с тропинки узкой той срывалось,
Глубокой бездной моря поглощалось.

Пошел тропинкой ослик и упал.
«О Боже! – сын в смятенье закричал, -

Осел упал, с ним наши все пожитки...
Спаси его и возмести убытки!»

«Молчи, сынок, – сказал старик отец, –
Нам не вернет его и сам Творец.

Будь тверд, мужайся духом благородным,
Не помышляй о выборе свободном».


О четырех свойствах,
являющихся условиями царствования

Честь, мудрость, щедрость, мощная рука -
Вот свойства, при которых власть крепка.

Но мудрость выше низменных пристрастий,
Не терпит благородство женской власти.

Разумный муж высоко честь хранит
И похотью полу не осквернит.

Могучий дух рабом любви не будет
И царственного долга не забудет.

И щедрость, ради женщины любой,
Не жертвует великою судьбой.

Царь, если он собой не в силах править,
Не сможет царства своего прославить.

Всему, что может мощь твоих опор
Ослабить, ты суровый дай отпор!

И честь, и мужество, и мудрость – в этом.
Прибавить нечего к моим советам.


Завещание падишаха Саламану

«Хоть царство мира этого не вечно,
Для мудрых степь надежды бесконечна.

Свой разум светом знанья осеня,
Возделай ниву завтрашнего дня.

На поле жизни, не страшась коварства,
Готовь посев для будущего царства!

Коль мужа звезды знания ведут,
Усилья и труды не пропадут.

Что твердо знаешь – делай, полн старанья;
Не знаешь – восполняй пробелы знанья.

По счету справедливому взымай
И справедливой мерой возвращай.

Лишь то бери, что указует вера,
А с нечестивых не бери примера.

Добро, коль благо мудрости берешь
И мудростью возросшей воздаешь.

Не разрушай опору неимущих,
Не возвышай вельмож, народ гнетущих;

Дай волю им – державу разорят,
А золото истратят на разврат.

Коль не спасешь народ от разоренья,
Сам от забот не обретешь спасенья.

Не отвращайся от прямых путей! -
Таков завет прославленных царей.

Не следуй тем, чей путь отсюда – в пламя,
Кто станет в бездне адскими дровами.

Несправедливостей не допусти,
Любой ущерб в прибыток обрати;

Чтоб чаша, что зовется «Мир и Милость»,
О камень угнетенья не разбилась.

Будь, как пастух, отара – твой народ;
Пастух свою отару бережет.

Тебе во всем быть правосудным надо.
И кто основы суть – пастух иль стадо?

Ты безопасность стада утверди,
Испытанных помощников найди,

Чтоб, как овчарки, были злы и яры
Против волков, а не среди отары.

Беда тебе на голову падет,
Коль пес с волками дружбу заведет.

Найди вазиров, для опоры царства
Радеющих о благе государства.

Быть должен мудрым верный твой вазир,
Чтоб охранять в стране покой и мир.

Честнейшего дари высокой властью,
Общественному преданного счастью.

Чтоб он с людей ни на волос не брал
Поверх того, что сам ты указал.

Чтоб он был сострадателен к народу,
Во всем доброжелателен к народу,

Гроза – грабителям, а беднякам
И страждущим – защита и бальзам;

Чтоб зависти и злобы не питал он,
Чтобы людей ученых почитал он.

Когда ж, как пес при бойне, грязен он,
Да будет отрешен и осужден.

Поставь надзором честных, беспристрастных
Фискалов, к лихоимству непричастных,

Чтоб через них ты знал о правде всей,
Что делается средь твоих людей.

Тех, кто виновным назовет вазира,
Остерегись предать на суд вазира.

Сам разбери – кто виноват, кто прав;
Иль будешь проклят, истину поправ.

Кто для тебя богатство собирает
И города и села притесняет,

То впрок богатство это не пойдет,
А на виновных божий гнев падет.

Твой враг – подобный сборщик, чуждый чести,
Что вместо десяти взимает двести.

Вазир жестокий, алчностью горя,
Клевещет пред народом на царя.

Власть нечестивца верным мусульманам
Всегда претит и проклята Кораном.

Кто бедным людям гнет несет в удел,
Кто правду ради выгоды презрел,

Невеждой грубым предстает пред миром.
Невежда же не может быть вазиром!

Сам все дела мирские изучай,
Вершить их только мудрым поручай».


В из'яснение того,
что является сутью рассказанного

Сперва Творец созвездий и планет
Вселенной Перворазум дал, как свет.

Свет-Перворазум да повелевает,
Да всяк его веленья исполняет.

Приявшего сияющий венец
Познанья тайны мы зовем – мудрец.

По воле Перворазума туманно
Взошло над миром солнце Саламана.

Кто ж милая Абсаль? – Любовь и страсть,
К ее устам зовущая припасть.

Абсаль – пучина, где они проплыли,
Где мир в волненье бурном находили.

То море – темных вожделений зыбь,
То море – томных наслаждений зыбь.

В чем суть стремленья Саламана к шаху
И припаданья головою к праху?

Все это к Перворазуму возврат
Светильника, что мраком был об'ят.

Что есть костер, что есть самосожженье,
Нам данной Богом плоти истребленье?

То знак нам: все сгорит и все пройдет,
Но дух воспрянет, пепел отряхнет.

Зухра – души высокой совершенство,
В слиянье с нею – высшее блаженство.

Вселенной, мудрый, овладеешь ты 
В сиянье этой вечной красоты!

Я кратко говорил об этих тайнах
В рассказе о делах необычайных.

А прав иль нет я был в моих речах -
Лишь всемогущий ведает Аллах.

Перевод с фарси-таджикского Владимира Державина

Суфий, всё, что есть в молельне, заложи, купи вина!
Что упущено измладу, возместить спеши сполна!

Опьянен любовным хмелем, в честь пурпурных лалов – губ,
Я напитком цвета лала напиваюсь допьяна.

Страстью к юным похваляться седовласому – грешно:
Седину вином окрасишь, – станет розой седина!

Я стяжал дурную славу, опозорен, изгнан я.
Сторонись меня, святоша, коль молва тебе страшна!

Сын мой, что нам совершенство! У влюбленных расспроси,
В совершенстве ли – блаженство, какова ему цена?!

Жизни смысл – един от века, форм ее вовек не счесть,
Изменяет облик пена, неизменна глубина.

О Джами, твори молитву, обернувшись к кабаку:
Счастье даст тебе не Мекка, а другая сторона.


Ты дружбы не води с тем, кто глупей тебя.
Достойнейшим всегда внимай, благоговея.
Но и не докучай тем, кто мудрей тебя,
И мудрый хочет быть с тем, кто его мудрее.


Если я по доброй воле сердце грешнице отдам,
То внимать я но посмею добродетельным речам.
О советчик, страсть к злонравной привела меня к тому,
Что во имя страсти этой я обрек себя на срам.
Но владычица но склонна боль влюбленных утолять,
Или, может, ей неводом путь к тоскующим сердцам.
Быть жестокой к побежденным – вот религия твоя, –
Видно, каменное сердце охраняет дверь в твой храм.
Беспредельна боль, а горе беспредельнее, чем боль,
Как о боли беспредельной я поведаю друзьям?
Сердцу, раненному страстью, не поможет мудрый врач, –
Лишь тавро твое для раны, как целительный бальзам.
Не пронзишь мечом каленым сердце горькое Джами:
Меч, расплавлен вздохом жарким, упадет к твоим ногам.

* * *

Булыжник с улицы твоей, где я упал во прах,
Мне и дороже и милей престола в двух мирах.
Ты выйди, косу распустив, чтоб стала амброй пыль,
В которой я лежу ничком с мольбою на устах.
Жизнь – это нить, ей суждено соединять людей,
Но жаль, что эту нить плетет короткою аллах.
Взгляни, о пери, пусть хоть раз сиянье глаз твоих
Свет истины, и веры свет зажжет в моих глазах.
Я заронил в тебя давно зерно своей любви,
Еще не показался всход, а я ослеп в слезах
Я кровью начертал газель и лентой обвязал,
Я посылаю свиток свой, испытывая страх.
Прочти, что написал Джами, мою прими газель,
Почувствуй боль меж строк ее, печаль в ее строках.

* * *

Из-за чьих я губ-рубинов жемчуг слез из глаз роняю?
Из-за чьих ланит румяных кровью жемчуг наполняю?
Еженощно я стенаю возле твоего порога, –
Хоть бы раз на крышу вышла посмотреть, как я стенаю!
Многие живут, надеясь хоть во сне тебя увидеть, –
Где счастливец тот, что видит наяву тебя, – не знаю!
Кто в мою заглянет душу, тот поймет причину горя,
Хоть тебя не называю, втайне имя сохраняю.
Улица твоя повсюду кровью залита, – так выйди,
Посмотри: но я ли ранен и свой жребий проклинаю!
Края нет моей печали, – так взгляни хоть краем глаза,
Чтоб узнать: печаль откуда? О, взгляни, я заклинаю!
С именем Джами не надо исполнять газель: боюсь я –
Неприятно ей, что это я газели сочиняю!

* * *

Что за дерзкая тюрчанка! Посмотри: она пьяна!
Полонила целый город и домой идет она,
А за ней идут безумцы многотысячной толпой,
И толпа влюбленных грешной красотой ослеплена.
У меня душа из тела к родинке ее летит,
Словно птица, что на воле хочет вкусного зерна.
Мне терпенье незнакомо, но с мученьем я знаком, –
Тяжесть этого знакомства мне надолго ль суждена?
Та свеча, что твердо знает, как страдает мотылек,
Ни за что среди влюбленных загореться не должна!
Жаждет верующий рая, а подруги – верный друг;
Филин грезит о руинах, роза соловью нужна.
Соглядатаи-святоши, что вам надо от Джами?
Только в том вина поэта, что возжаждал он вина!

* * *

Узкой келье я просторность кабака предпочитаю,
Утренней молитве – ругань голяка предпочитаю.
Леденец, в руке зажатый ринда – пьяного гуляки,
Четкам важного, святого старика предпочитаю.
Стража нравственности надо напоить вином отменным:
Опьяненного – всем трезвым – дурака предпочитаю.
На собранье многолюдном о любви шуметь не нужно:
Сень забытого, глухого уголка предпочитаю.
Хорошо сказал безумец: “Ты влюблен? Так стань безумцем”, –
Всем страстям я страсть безумца-смельчака предпочитаю!
К дому твоему отныне как чужак приду я, ибо
Ты сказала: “Я знакомцу чужака предпочитаю!”
Скрыл Джами свои страданья посреди развалин сердца, –
Для страданий пыль такого тайника предпочитаю.

* * *

Твои глаза приносят в мир смятенье.
Склони глаза к поникшему в моленье.
Увы! Твоих бровей туранский лук
Без промаха разит, без сожаленья.
Весь мир тебе сокровища дарит.
Душа живая – все мое даренье.
Я – пес твой. Ты порой бросаешь кость
Мне, как небесное благословенье.
Основа нити истинной любви –
В твоей красе, в любом твоем движенье.
Ты любишь видеть слезы? Я пролью
Потоки слез, как вешних вод кипенье.
Учась у черных кос, обрел Джами
И вещий взгляд, и тонкость разуменья.

* * *

Поглощенный тобой, на других я взираю сурово.
Мысль, мечта о тебе не дороже ли счастья земного?!
Ревность гложет меня… Если б мог я другим запретить
Даже в помыслах тайных к тебе обращать свое слово!
Почему благосклонно соперников слушаешь ты?
Что тебе в их речах?… Пожалела бы тяжко больного!
Я целую твой след, я глотаю дорожную пыль,
Я, который не пил у других и воды родниковой!
Всех других я изгнал из укромных покоев души:
Шаха тайный покой недоступен для взора чужого!
Пусть крылатый удод эти строки доставит... Как жаль,
Что на крыльях его не домчусь я до милого крова!
Как несчастен Джами! О, пойми!… Но безжалостна ты.
Чтоб меня уязвить, ты другим улыбаться готова.

* * *

Я твой раб, продай меня – беглым стану я рабом.
Хоть сто раз меня продашь, приползу сто раз в твой дом.
Соглядатаем меня в раздраженье не зови,
Мне почетнее прослыть стерегущим двери псом.
У меня не хватит сил удержать сердечный пыл,
Хоть, наверно, сотни раз сердце я просил о том.
Душу так мне пламень жжет, что затмился небосвод,
Я, как зеркало, его протираю рукавом.
Но всегда, когда стрелой ты грозишь мне, ангел злой,
Дни твои прошу продлить, не печалюсь об ином.
Заявляю с похвальбой, что я пес покорный твой, –
Уличенный в хвастовстве, замолчу я со стыдом.
Только ты мне не тверди: “Пой, Джами, иль прочь поди!”
Эту песнь сложила страсть в упоении слепом.

* * *

Красавиц верных восхваляют, стремятся к ним со всех сторон,
А я жестоким бессердечьем своих кумиров покорен.
Стремлюсь кровоточащим сердцем я только к тем, чье ремесло –
Надменность, дерзость, нечестивость, – их слово для меня закон.
Я прихожу к каменносердой, я душу приношу ей в дар,
Хотя уверен я, что буду мечом красавицы пронзен.
В ее покой вступает каждый, кто родовит, могуч, богат,
Лишь тот войти в покой не смеет, кто всей душой в нее влюблен
Пронзи меня стрелой: я ранен, но мне твоя стрела – бальзам,
А нож врача мне не поможет, врачом не буду исцелен.
Твоя стрела от ран разлуки навеки вылечит меня, –
О, как прекрасна сталь, что властно исторгнет мой последний стон.
Джами в тоске нашел подкову с копыта твоего коня, –
Да будет раб печатью рабства подковой этой заклеймен!

* * *

Не медли, кравчий, в тягость ожиданье,
Играй, мутриб*, не время для молчанья.
Слух к чангу устремим, к любимой – взор,
Святоши пусть оставят назиданья.
Я счастья и покоя не ищу:
Для тех, кто любит, сладко и страданье.
Любимые пускают стрелы в нас,
Но эта боль для нас – не наказанье.
Жестокость милых – меч, и ты мечом
Касаешься меня, и то благодеянье.
Способность в малом счастье находить, –
Мне свойственно такое дарованье.
Средь тех, кто близок, вряд ли мы найдем
Сочувствие к себе и пониманье.
Свиданья с милой не ищи, Джами,
Пусть сбудется судьбы предначертанье.
* – Мутриб – певец

* * *

Страстно искал я подругу, чтобы расстаться с тоской.
Но не такую, чтоб сердце нежной разбила рукой.
Сердце вручил я кумиру, чтобы покой обрести,
А получилось, что сердце вдруг потеряло покой.
Лишь одного я желаю, – сердцем твоим завладеть.
“Как получить мою душу? – мысли не знаешь другой.
Если меня ты наполнишь горечью, губы твои
Горечь развеют улыбкой, сладостной и дорогой.
Разве помогут мне слезы, если с пути твоего
Пыль набежит и задушит слезы, что льются рекой!
Выйди на луг, чтоб шиповник рядом с тобою поблек,
Пусть позавидует роза прелести юной людской!
Пусть о кудрях твоих речи будут неслышным, не то
Сплетник пронюхает тайну амбры твоей колдовской.
Камни сбивает, уносит бурный поток моих слез, –
К ним в твоем каменном сердце жалости нет никакой
Прах под ногами твоими выгодно купит Джами:
Душу отдаст он – и счастлив будет от сделки такой.

* * *

Когда из глины и воды творец меня лепил,
Я пламенем любви к тебе уже охвачен был.
О, если б мне досталась нить, связующая нас,
Разорванное на куски, я б это сердце сшил!
Хотя и милости твоей я начисто лишен,
Я знаю: чистотой любви тебе я буду мил.
Когда всему живому смерть предначертал творец,
Мне от жестокости твоей он умереть судил.
Не склонен к радости Джами – в тот изначальный час
На горе, крови и слезах мой прах замешан был.

* * *

Все, что в сердце моем наболело, – пойми!
Почему я в слезах то и дело – пойми!
Муки долгой разлуки, терпения боль,
Все, что скрыто в душе моей, – смело пойми!
Прах земной отряхну я… Откуда пыльца
На одежде твоей снежно-белой, – пойми!
Принесет чье-то мертвое тело поток.
Чье оно, это бренное тело, – пойми!
Ищешь красок любви!… Погляди – у Джами
Слезы алы, лицо пожелтело… Пойми!

* * *

Кто расскажет луноликой, той, с которой разлучен,
Что тоскую я, и плачу, и сомненьем удручен?
По тропинкам, где остались легких ног ее следы,
Я всю ночь брожу в печали, позабыв покой и сон.
Что мне пышных роз цветенье? Я безумный соловей, –
Верен я прекрасной розе, той, в которую влюблен.
Розы красные пылают, словно весь цветник в огне
Жжет, тебя напоминая, каждый розовый бутон.
Вижу нежный рот и щеки, стан, что тоньше волоска
И смятенно умолкаю, красноречия лишен.
Загадал я: будем вместе, если сбросишь ты платок,
И, откинув покрывало, ты явилась, будто сон,
Снисходительно промолвив: “Стань, Джами, моим рабом”.
И ликующей звездою озарился небосклон.

* * *

Нарциссы темных глаз твоих так томны, так опьянены
Так для души моей они грозящим бедствием полны.
Ведь, кроме тела и души, меж нами не было преград.
Приди! Разлукою давно преграды эти сметены.
Как две ревнивицы, мои зеницы на тебя глядят –
И, друг от друга утаясь, к тебе всегда обращены.
Что спорить радуге с луной? Пусть арками твоих бровей
Сольется радуга небес с блистающим серпом лупы.
Настанет ночь – глаза твои, как два туранские стрелка,
В тени уснули... Луки их под изголовье им годны.
Непостижимы для ума – твой стан, твой взгляд, твой нежный рот,
Хоть ум в познаньях и достиг неисследимой глубины.
Не спрашивайте у Джами о мире этом, мире том.
Все помыслы его теперь к единственной устремлены.

* * *

Толпа сбегается глядеть на пышный караван луны.
Глядеть не в силах я один; душа и плоть мои больны.
Вокруг нее толпа зевак, выходит на дорогу всяк.
Я робко, издали, бедняк, бросаю взгляд со стороны.
А я – глашатаем, рабом бежал бы пред ее конем,
Где перекрестки целый день толпою праздной стеснены.
Одежду разорвав свою, я одиноко слезы лью;
Так плачут люди, чьи сердца потерей близких сражены.
Не знает яркая свеча, что я не сплю из-за нее.
Что ж не сказали ей о том созвездья вечной вышины?
Пред ней открыта грудь моя, пусть рану в сердце нанесет,
Пусть трижды рану нанесет, пока не бросит меч в ножны.
Нет! Горестная быль Джами не тронула ее души;
Хоть плачут, слыша боль мою, граниты каменной стены.

* * *

Утесы каменные стон мой отзывным стоном потрясет;
От слез моих на глине темной тюльпан багряный расцветет,
Ручьем мои струятся слезы по следу твоего коня,
И не унять мне эти слезы – который день, который год...
Что мне осталось в горькой доле? В груди нетихнущая боль.
И эта боль живое сердце вот-вот на части разорвет.
Ты, душу взявши в долг, сказала: “Я поцелуем заплачу”.
Душа из плена не вернется, и платы срок не настает.
Во сне глубоком целовал я уста и родинку твою...
Не оттого ль и лихорадка мне обметала бледный рот?
Вчера бутон в саду хвалился, что он нежнее губ твоих,
Боюсь – за хвастовство такое сегодня град его побьет.
Смотри: луною двухнедельной взят, как невольник, в плен Джами.
Все, что собрал он за полвека, она, как собственность, берет.

* * *

Говорю: – Ты вернее Христа воскрешаешь устами людей.
Говорит мне в ответ красота: – Стой! Не стоишь ты ласки моей!
Говорю ей: – Душа-соловей из твоих улетит ли тенет?
Говорит: – Знаешь кудри мои?… Есть ли в мире тенета прочней?
Говорю: – Я – вместилище бод. Как свирель, я стенаю, скорбя.
Говорит: – Ты стенаешь иль нет, не доходит твои стон до ушей.
Говорю: – Нестерпимо сечет ливень боли из тучи тоски!
Говорит: – Ну, а травы?… Гляди! Не отрава – струенье дождей!
Говорю: – Мое сердце – в крови. Исцели! Эту цель пристрели!
Говорит: – О блаженстве таком и мечтать, неразумный, не смей!
Говорю: – Если счастья не дашь, так оставь хоть печаль о тебе!
Говорит: – Если правду сказать, мог бы в просьбах ты быть поскромней!
– Сокровенный свой клад, – говорю, – ты б махраму* доверить могла!
– Не махрам ты, Джами, – говорит, – уходи-ка ты прочь поскорей!

* – Махрам – друг

* * *

Своенравна, остроглаза, с гневным, дерзким языком
Та, что на меня ни разу не взглянула и тайком.
Проливаю в граде муки горьких слез кровавый град
С той поры, как я – в разлуке и с надеждой незнаком.
Пламя грудь мою сжигает; если меч меня пронзит,
Для меня водой он станет, освежающим глотком.
Если б глазом беспристрастным стал мой каждый волосок,
Разве на волос бы меньше к милой был бы я влеком?!
Возле дома луноликой я брожу из года в год,
Почему не спросит: “Что с ним, с безутешным бедняком?”
Восхищаться красотою я привык с давнишних пор.
Не поможет мне советчик при обычае таком!
Нет, не вырвешь сердце силой из ее силков, Джами,
Если ты с твоею милой связан каждым волоском!

* * *

На сердце у меня клеймо, и на душе горит ожог,
Я обездолен – ум и честь от грабежа не уберег.
Ты мне сказала, что любим тобою некогда я был,
Но почему же “был”, скажи, – ведь я все тот же, видит бог!
Мне говорят: “Любовь пройдет, на убыль красота идет”,
Но ты прекрасней с каждым днем, и от любви я изнемог.
Я скован звеньями кудрей, безумен я от тех цепей, –
Отныне жить мне суждено в плену сомнений и тревог.
Себя я отдал в плен слезам и так себя измучил сам,
Что слово каждое мое тягчайший исторгает вздох.
Несчастья хочет мне она, моя высокая луна...
Вся жизнь загублена сполна, конец мучителен и плох.
Колдунья, боль моей души, разбой свой дерзкий заверши, –
Напала на Джами в тиши, оборониться он не смог.

* * *

Я пьян – целую ручку чаши или кувшина основанье,
Средь пьяниц – малых и великих – с утра свершая возлиянье.
Мне, вместо четок во сто зерен, дай леденец – к вину заедку,
И не тащи меня поститься из дома, где весь век – гулянье.
Изумлено любовью нашей, сегодня время позабыло
О мотыльке, свече, о розе и соловье повествованья.
Что мне возобновлять с тобою мое старинное знакомство?
Я для тебя лишен достоинств, чужак исполнен обаянья!
Юродивого дразнят дети, им на потеху он бранится,
Но камни, что в меня бросаешь, не удостою я вниманья.
Тот день, когда тебя служанка причесывала перед свадьбой,
Принес для тысяч душ влюбленных невыносимые терзанья.
Джами, лишь тот любить достоин, кто сердцем мужествен, как воин.
Так будь же тверд, готов и жизнью пожертвовать без колебанья.

* * *

Вот из глаз твоих две слезинки заблестели на розах щек,
Будто брызги дождя упали на тюльпановый лепесток.
Если ты слезу уронила, что же мне сказать о себе,
Если слезы текут безмолвно по щекам моим, как поток.
У тебя действительно слезы, а не только отблеск моих,
Что в глазах твоих я когда-то, словно в зеркале, видеть мог.
Всюду, где на тропинку сада упадала твоя слеза, –
То живая роза раскрылась, то нарцисса влажный цветок.
Словно редкие перлы – слезы, для ушных подвесок твоих
На изогнутые ресницы нанизал ювелир-зрачок.
Изумленный редкостным перлом светлой тайны твоей любви,
Нанизал Джами ожерельем жемчуг слова на нитку строк.

* * *

Моя любовь к тебе – мой храм, но вот беда,
Лежит через пески укоров путь туда.
Где твой высокий дом – там город многолюдный,
А остальные все пустынны города.
Взгляни же на меня, подай мне весть, и буду
Я счастлив даже в день последнего суда.
Ведь если верим мы в великодушье кравчих,
Вино для нас течет, как полая вода.
Смолкает муэдзин, он забывает долг свой,
Когда проходишь ты, чиста и молода.
Что написал Джами, не по тебе тоскуя,
Слезами по тебе он смоет навсегда.

* * *

Кравчий, встань, взгляни скорее: на земле рассвет белеет!
Цаплей кажется ворона: прежних нет примет, – белеет!
Камфару нам сыплет небо, сыплет снег пушистый, чистый,
Вся земля яйцом белеет, белый-белый свет белеет!
Кто в степи свернул нежданно, кто убрал ковер зеленый?
Горный кряж в чалме сегодня, как старик, что сед, – белеет!
Туча щедрая раскрыла с серебром свои шкатулки,
Где живет бедняк, там крыша серебром монет белеет!
Ты подумал бы, что небо – шлифовальный круг: в опилках
Хрусталя земля, как место казней, страшных бед, – белеет!
Мне осенний сад казался разноцветною тетрадью,
Но тетрадь, покрыта снегом, без моих замет белеет
Снег с дождем напоминают пену мыльную; омывшись,
Все, что прежде зеленело, изменив свой цвет, – белеет.
Сыплет небо розы снега, – так зажги огонь зимою;
Пусть один цветок пылает, а другой – в ответ – белеет!
Пей, Джами, вино такое, чтоб от хмеля стал ты красным.
Кубок – бел? Зачем же кубок, что, вином согрет, – белеет?
Пей, но пей во славу шаха, что нам щедро сыплет блага,
Что нам сыплет снег жемчужин, – город, в снег одет, белеет.
В честь Абу-ль-Гази* ты выпей! Пусть по воле всеблагого
Чище снега совесть шаха до скончанья лет белеет!
* – Абу-ль-Гази – правитель Хорасана (1469–1506)

* * *

Сталь закаленную разгрызть зубами,
Путь проложить, гранит скребя ногтями,
Нырнуть вниз головой в очаг горящий,
Жар собирать ресниц своих совками,
Взвалить на спину ста верблюдов ношу,
Восток и Запад вымерить шагами, –
Все это для Джами гораздо легче,
Чем голову склонять пред подлецами.

* * *

Сокровищницу жемчужин в саду раскрывает град.
Короной главу кипариса перловый венчает град.
Порвались ангелов четки, и вот – мрача высоту –
Гремучий, как зерна четок, с небес ниспадает град.
Вчера цветы распустились на персиковых ветвях,
Но в ярости цвет сбивает и ветви ломает град.
Ты скажешь: “Птенцы попугая заполонят луга,
Коль сам попугай небесный, как яйца, бросает град”.
Напрасно высунул ирис язык свой, чтоб розу хвалить.
Ему – в своем гневе ревнивом язык отшибает град.
Ведь перлы рождает море; но ты на потоки взгляни,
Как будто бурное море из перлов рождает град.
Влюбленный – неосторожный, своей мишенью избрав
В саду красавицу розу, – ее убивает град.
Вспузырился пруд под ливнем, как лавка стекольщика он,
В которую, обезумев, камнями швыряет град.
Тюльпан весенний алеет, как раскаленный горн.
Свое серебро для расплава в него подсыпает град.
Две капли упали с неба; и первая – чистый перл,
Вторая – круглая льдинка, что расточает град.
Та первая – слово Джами, а вторая – соперника речь,
Когда в поединке словесном стихов заблистает град.

* * *

Не хочу я пустословьем обеднять родной язык,
Потакать лжецам и трусам в сочиненьях не привык.
В бесполезных поученьях затупить свое перо –
Все равно что бросить в мусор горсть жемчужин дорогих.
В суете и праздномыслье я растратил много лет
И раскаиваться буду до скончанья дней моих.
Лишь с годами постигая смысл сокрытый ремесла,
Тайно слезы проливаю, еле сдерживаю крик,
Лег от Кафа и до Кафа* слов немереный простор,
Поиск верного созвучья вел не раз меня в тупик.
Рифмы, образы и ритмы трудно подчинить себе, –
Как поймать рукою ветер, содрогающий тростник?
И сказал я на рассвете вдохновенью своему:
“Мне мучительно с тобою каждый час и каждый миг.
Я устал гранить и мерить, находить и вновь терять,
Пребывать хочу в молчанье, отвратив от песен лик”.
“О Джами, – раздался голос, – ты хранитель многих тайн,
Ты богатствами владеешь, я раздариваю их”!
* – Каф – по представлению иранцев, кругообразный
горный хребет, окружающий землю



(переводы Н. Гребнева, В. Державина, В. Звягинцевой, С. Липкина)

* * *

Как может тебя увидавшее око
В разлуке от слез не ослепнуть до срока?
Хоть сам я живу без тебя, – удивляюсь
Тому, кто живет от тебя так далеко.

* * *

Ты представлялась мне иною, а не такой, как во плоти.
Я начал странствовать, надеясь тебя когда-нибудь найти.
Теперь, когда тебя нашел я, понятно стало мне: ты – то,
Что я давным-давно оставил в начале своего пути.

* * *

Обращался я к аллаху от страданья по тебе,
Рвал терпения рубаху от страданья по тебе,
Натерпелся боли, страху от страданья по тебе.
Проще: стал подобен праху от страданья по тебе.

* * *

Спешил я приукрасить другим под стать себя,
Не ближних за терпенье – хвалил опять себя,
Когда ж узнал в разлуке, где спешка, где терпенье,
Тогда, хвала аллаху, я смог познать себя.

* * *

Тоска по тебе унесла столетнюю радость мою.
Я в сердце печали печать, как в чаше тюльпан, утаю,
Когда же я в землю сойду с душою, сожженной тобою,
Из сердца тюльпан я взращу и ветру свой стон изолью.

* * *

Я клялся верным быть, но верным быть не мог,
Ты прогнала меня, теперь я одинок.
Ты сетуешь, а я главу посыпал прахом,
Хоть по твоей вине я клятвой пренебрег.

* * *

Глаза твои – палачи, что гнали нас на убой,
Не в трауре ли по нас оделись синей сурьмой?
Ошибся я! Это в саду твоей красоты расцвели
Нарциссы темные глаз в лилейной кайме голубой.

* * *

Этот мир, зеленый, алый, голубой.
Скоро будет отнят у тебя судьбой.
Так ступай и сердце ты вручи тому,
Кто всегда с тобою, кто везде с тобой.

* * *

Доколе будем мы внимать своим страстям,
Обманывать, петлять по всем земным путям?
Устав от бытия, мы умоляем бога
О том небытии, где будет сладко нам.

* * *

Я в кабаки хожу, но после все же каюсь,
С блудницами сижу – и в этом тоже каюсь,
Влечет мой дух к греху, а губы к покаянью,
Я сам себя стыжу, прости, о боже, каюсь!

* * *

Нашедшему бальзам не задавай вопрос
О ране, стоившей и мук ему, и слез.
Ты слушай мудрецов и, виноград вкушая,
Не спрашивай о том, в каком саду он рос.

* * *

В своих грехах, в своих желаньях каюсь,
Что не стыжусь своих деяний, каюсь.
Но, каясь, надо совершать дела,
И я в недавнем покаянье каюсь.

* * *

Ты вздохом горестным моим учись внимать, о сердце,
В пути далеком мы должны ровней дышать, о сердце.
А всех, не помнящих добра, презревших правды свет,
Забудь, коль можешь! Нам таких не надо знать, о сердце!

* * *

К тебе одной, к тебе одной стремился я сквозь дождь и зной,
Блуждал в пустынях и горах и долго плыл с морской волной.
Не замечал я ничего на всей поверхности земной, –
Я шел к тебе, и только ты всегда была передо мной.

* * *

День прошел в размышленьях о том, что все прах. Увы,
Ночь прошла в сожаленьях о яви и снах. Увы.
Миг один этой жизни дороже вселенной всей,
А она зря прошла в бесполезных мечтах. Увы.



(переводы Н. Гребнева, В. Державина, В. Звягинцевой, С. Липкина)

* * *

Не обольщайся прелестью красавиц,
Пленительно расцветших в том саду.
Ты в будущем году к ним охладеешь,
Как к прошлогодним – в нынешнем году.

* * *

Бездарному, как ни старайся, ничем нельзя помочь.
Бесплодны все твои усилья, и труд напрасен твой.
На глиняный забор сухую колючку положи, –
Не расцветет она от солнца и влаги дождевой.

* * *

Взгляни, о боже, на великих, что правят городом моим, –
Им тесен мир, они друг в друге упрямых обрели врагов.
К духовному главе, к примеру, они придут держать совет,
Но каждый сей совет высокий возглавить с гордостью готов.
Из-за ничтожной пяди поля, принадлежащего не им,
Они воюют, обнажая кинжалы длинных языков.

* * *

Привязанностей избегай на скорбной сей земле.
Не будет истинно близка душа ничья тебе.
Едва ли склонности твои с чужими совпадут,
Ну, а фальшивые зачем нужны друзья тебе?
А сыщешь друга по душе – разлука тут как тут, –
Глоток ее напомнит вкус небытия тебе.

* * *

О шах! Простой народ – сокровищница; помни,
Что золотые в ней таятся клады жизни.
Как вору, отруби ты руку полководцу,
Что грабит подданных – сокровище отчизны.

* * *

Я поднял выю помыслов высоких,
Освободившись от ярма стяжанья;
Презрел богатства, власть. Мне светит бедность;
Пред ней, как ночь пред солнцем, тьма стяжанья.

* * *

Джами, ты ворот жизни спас из лапы бытия,
Но не схватил рукой подол того, что алчешь ты.
Погибло шесть десятков лет. Закинь же невод свой,
Чтобы с уловом он пришел всего, что алчешь ты.

* * *

Глупцов и подлецов, о ты, мой юный друг,
Во имя благ мирских не восхваляй беспечно.
Блага придут на срок и выскользнут из рук,
А между тем позор останется навечно.

* * *

В пустыне края злого в чужого
Я друга и забвенья не обрел.
Я правде верен был и верен слову,
Но счастья по сей день я не обрел.
Вот так алхимик постигал основы,
Но света, и прозренья не обрел.
Все потерял, но ничего иного
Он, кроме притесненья, не обрел.

* * *

Разочарован я: порядочных людей
Не вижу наяву, не вижу в сновиденьях.
От солнца в жаркий день я в тень спешу скорей,
Я не жары боюсь, своей страшусь я тени.

* * *

В моем диване собраны газели
Снедаемых любовною тоскою,
Высокие раздумья, поученья,
Накопленные мудростью людскою,
Но не найдешь в нем поминанья низких
И лести с многословностью пустою,
В нем слово к шахам с пожеланьем блага
Правдолюбивой писано рукою.
Хоть по сто раз прочти в моем диване,
Строку его любую за строкою,
Ты не столкнешься, в похвале достойным,
С искательством, с корыстною тщетою,
И ни одной в нем просьбы о подачке
Не высказано льстивою кыт'ою!



(перевод В. Державина)


Мир Искандар решил завоевать,
Чтоб явное и тайное узнать.
Его поход был труден и велик.
И дивного он города достиг.
То город был особенных людей.
Там не было ни шаха, ни князей,
Ни богачей, ни бедных. Все равны,
Как братья, были люди той страны.
Был труд их легок, но всего у них
В достатке было от плодов земных.
Их нравы были чисты. И страна
Не ведала, что в мире есть война.
У каждой их семьи был сад и дом,
Не заперт ни затвором, ни замком.
Построен перед каждым домом был
Подземный склеп для родственных могил.
Был Искандар их жизнью удивлен,
И вот какой вопрос им задал он:
“Все хорошо у вас, но почему
Гробницы вам при жизни? Не пойму!”
Ответили: “Построены они,
Дабы во все свои земные дни
О смерти помнил каждый человек,
Чтоб праведно и честно прожил век.
Врата гробниц – безмолвные уста;
Но мудрым говорит их немота,
Что кратки наши дни, что все умрем,
Что этих уст мы станем языком”.
Шах вопросил: “А что ж вы без замков
Живете, дверь открывши для воров?”
Ему сказали: “Нет у нас воров,
Как нет ни богачей, ни бедняков,
У нас все обеспечены равно.
Здесь, если бросишь на землю зерно,
Ты сам-семьсот получишь урожай,
Так щедро небом одарен наш край”.
Шах вновь им: “Почему никто из вас
Меча не обнажил в урочный час,
Чтоб власть свою народу объявить,
Чтоб твердый свой закон установить?
Как можно жить без власти? Не пойму?”
И граждане ответили ему:
“Нет беззаконий средь людей страны!
Нам ни тиран, ни деспот не нужны”.
Вновь шах спросил их: “Дайте мне ответ!
А почему средь вас богатых нет?”
Сказали шаху: “Нам – сынам добра –
Противна жадность к грудам серебра.
Нет в мире яда – алчности страшней,
И нет порока – скупости гнусней.
Обычаи и нравы эти к нам
Пришли от предков, от отцов к сынам.
Отцами наши взращены сады,
Мы их храним, снимаем их плоды”.
Был Искандар всем этим поражен,
И повернул войска обратно он.

Суфийские тексты Fri, 20 Mar 2009 09:29:46 +0000
Аттар. ПОЭЗИЯ http://fway.org/sufism-44/69-2009-03-17-11-36-57/371-2009-03-20-09-28-49.html  Об Аттаре


* * *

Раз Нуширвана вынес конь на луг.
Там старец был, согбенный, словно лук.
Сажал деревья он вблизи арыка.
«Ты бел, как молоко, – сказал владыка. -
Твой смертный час теперь уж недалек.
Сажать деревья – что тебе за прок?»
Старик сказал: «Не о себе забота.
Ведь посадил для нас деревья кто-то,
Сегодня с них снимаем мы плоды.
Другим я отдаю свои труды.
Ведь путь добра для душ достойных сладок,
Есть в каждом деле собственный порядок».
Пришелся шаху по душе ответ,
Дал старцу горсть он золотых монет.
Вскричал старик: «Я, деревца сажая,
От них не ждал так скоро урожая!
Восьмой десяток мне, великий шах.
Но погляди – деревья-то в плодах!
Хоть ни одно в земле не укрепилось,
А золота немало уродилось!»
Понравился царю мудрец седой,
Ему ту землю отдал он с водой.
Твори сегодня ты дела благие –
У лежебок поля стоят нагие.

* * *
Был сын у шаха тополя стройней.
Был лик его луной в силке кудрей.
Все люди красоте его дивились,
И взгляды всех сердец к нему стремились.
Он чудом был всех девяти небес,
Чудеснейшим из всех земных чудес.
Две брови, словно занавес айвана,
Скрывали вход в покой души султана.
Кто видел стрелы тонкие ресниц,
Пронзенный, падал перед ними ниц.
Два ряда ярких перлов прятал рот,
В уста рубины закрывали вход.
Как подпись шаха, волоски на коже
Влюбленных казни обрекали тоже.
А подбородок низвергал миры,
Мячом он для любовной был игры.
И сердце некой женщины любовью
Зажглось к красавцу, обливаясь кровью.
Спокойствия и счастья лишена,
Его увидеть жаждала она.
В жестоком пламени тоски сгорала,
И ложем ей зола отныне стала.
Звала того, кто сердце ей зажег,
Стенала, слез лила кровавый ток.
Когда он ехал в мяч играть порою,
Она кидалась вслед ему стрелою.
Летела пред конем быстрей мяча,
Как клюшки, косы по земле влача,
Глядела на него влюбленным взглядом,
Катились в пыль дороги слезы градом.
Хоть часто слуги плеть пускали в ход,
Ее от боли не кривился рот.
Все люди той несчастной удивлялись,
Над ней повсюду громко издевались,
Показывали пальцем ей вослед.
Но для любви подобной страха нет.
О ней давно твердила вся столица,
Царевич этим начал тяготиться.
Отцу сказал он: «До каких же пор
Мне от бесстыдницы сносить позор?»
Великий шах решил не медлить боле
И повелел: «Ее сведите в поле,
За косы привяжите к скакуну,
И пусть искупит тяжкую вину.
Когда земля порвет ей в клочья тело,
То люди позабудут это дело».
На поле для игры поехал шах,
Там собралась толпа людей в слезах.
От слез кровавых из-за той несчастной
Земля, как сад гранатный, стала красной.
Вот подвели к коню бедняжку ту,
Чтоб за волосы привязать к хвосту.
Тогда к ногам склонилась шаха,
О милости моля его без страха:
«Коль решено мои окончить дни,
Последней просьбы ты не отклони!»
Сказал ей шах: «Коль просишь о прощеньи,
Знай – непреклонен я в своем решеньи.
Коль способ казни просишь изменить,
Знай – только так тебя хочу казнить.
Отсрочки ль просишь ты, полна боязни?
Знай – ни на миг не отложу я казни.
Иль чтоб царевич снизошел к тебе?
Знай – откажу я и в такой мольбе».
Она в ответ: «Мне не нужна пощада,
Великий царь, отсрочки мне не надо.
Просить не стану, государь благой,
Чтоб казни предал ты меня другой.
Коль, справедливый, дашь мне разрешенье,
То не о том услышишь ты моленье.
Сверши, о чем молю в свой смертный час!»
И шах сказал: «Ты слышала приказ.
О сказанном просить я запрещаю,
Все прочее исполнить обещаю».
«Коль в униженьи, – молвила она, -
Конем я быть затоптана должна,
Я об одном тебя молить хотела -
Пусть конь его мое растопчет тело!
Возлюбленный пускай казнит меня,
Пусть вскачь погонит своего коня;
Коль он меня растопчет в униженьи,
Я буду жить в моем к нему стремленьи,
И в смерти буду счастлива стократ,
Огнем любви я вспыхну меж Плеяд.
Я – женщина и сердцем не смела.
Мне кажется, уже я умерла.
Но все ж была я подданной твоею:
О жалости тебя молить я смею!»
Смягчился шах от горести такой,
До что там! Слезы проливал рекой.
От этих слез пыль превратилась в глину,
Он женщину простил и отдал сыну.
Коль ты мне друг, рассказ мой, может быть,
Тебя научит, как должны любить.



Айван – крытая галерея во внутреннем дворе;

... в мяч играть – здесь говорится об игре в поло.

Суфийские тексты Fri, 20 Mar 2009 09:27:25 +0000
Аль-Фарид. ПОЭЗИЯ http://fway.org/sufism-44/69-2009-03-17-11-36-57/370-2009-03-20-09-20-42.html  

Касыда вина

Прославляя любовь, мы испили вина,
Нам его поднесла молодая Луна.

Мы пьяны им давно. С незапамятных лет 
Пьем из кубка Луны заструившийся свет.

И дрожащий огонь разведя синевой,
Месяц ходит меж звезд, как фиал круговой.

О вино, что древнее, чем сам виноград!
Нас зовет его блеск, нас манит аромат!

Только брызги одни может видеть наш глаз,
А напиток сокрыт где-то в сердце у нас.

Уши могут вместить только имя одно,
Но само это имя пьянит, как вино.

Даже взгляд на кувшин, на клеймо и печать
Может тайной живой, как вином, опьянять.

Если б кто-нибудь мертвых вином окропил,
То живыми бы встали они из могил;

А больные, отведавши винной струи,
Позабыли б всю боль, все недуги свои.

И немые о вкусе его говорят,
И доплывший с востока его аромат

Различит даже путник, лишенный чутья,
Занесенный судьбою в иные края.

И уже не заблудится тот никогда,
В чьей ладони фиал, как в потемках звезда.

И глаза у слепого разверзнутся вдруг,
И глухой различит еле льющийся звук,

Если только во тьме перед ним просверкал,
Если тайно блеснул этот полный фиал.

Пусть змеею ужален в пути пилигрим –
До хранилищ вина он дойдет невредим.

И, на лбу бесноватым чертя письмена,
Исцеляют их дух возлияньем вина.

А когда знак вина на знаменах войны, –
Сотни душ – как одна, сотни тысяч пьяны.

О вино, что смягчает неистовый нрав,
Вспышку гнева залив, вспышку зла обуздав!

О вино, что способно весь жизненный путь
Во мгновенье одно, озарив, повернуть –

Влить решимость в умы и величье в сердца,
Вдохновенным и мудрым вдруг сделать глупца!

«В чем природа вина?» – раз спросили меня.
Что же, слушайте все: это свет без огня;

Это взгляд без очей и дыханье без уст;
Полный жизни простор, что таинственно пуст;

То, что было до всех и пребудет всегда;
В нем прозрачность воды, но оно не вода;

Это суть без покрова, что лишь для умов,
Неспособных постичь, надевает покров.

О Создатель всех форм, что, как ветер сквозной,
Сквозь все формы течет, не застыв ни в одной, –

Ты, с кем мой от любви обезумевший дух 
Жаждет слиться! Да будет одно вместо двух!

Пращур мой – этот сок, а Адам был потом,
Моя мать – эта гроздь с золотистым листом.

Тело – наш виноградник, а дух в нас – вино,
Породнившее всех, в сотнях тысяч – одно.

Без начала струя, без конца, без потерь, –
Что есть «после», что «до» в бесконечном «теперь»?

Восхваленье само есть награда наград,
И стихи о вине, как вино, нас пьянят.

Кто не пил, пусть глядит, как пьянеет другой,
В предвкушении благ полон вестью благой.

Мне сказали, что пьют только грешники. Нет!
Грешник тот, кто не пьет этот льющийся свет.

И скиталец святой, и безгрешный монах,
Опьянев от него, распростерлись во прах.

Ну, а я охмелел до начала всех дней
И останусь хмельным даже в смерти своей.

Вот вино! Пей его! Если хочешь, смешай
С поцелуем любви, – пусть течет через край!

Пей и пой, не теряя священных минут,
Ведь вино и забота друг друга бегут.

Охмелевший от жизни поймет, что судьба –
Не хозяйка его, а всего лишь раба.

Трезвый вовсе не жил – смысл вселенский протек
Мимо губ у того, кто напиться не мог.

Пусть оплачет себя обнесенный вином –
Он остался без доли на пире земном.

Перевод З. Миркиной


Большая касыда


* * *

Глаза поили душу красотой...
О, мирозданья кубок золотой!

И я пьянел от сполоха огней,
От звона чаш и радости друзей.

Чтоб охмелеть, не надо мне вина –
Я напоен сверканьем допьяна.

Любовь моя, я лишь тобою пьян,
Весь мир расплылся, спрятался в туман,

Я сам исчез, и только ты одна
Моим глазам, глядящим внутрь, видна.

Так, полный солнцем кубок при губя,
Себя забыв, я нахожу тебя.

Когда ж, опомнясь, вижу вновь черты
Земного мира,- исчезаешь ты.

И я взмолился: подари меня
Единым взглядом здесь, при свете дня,

Пока я жив, пока не залила
Сознанье мне сияющая мгла.

О, появись или сквозь зыбкий мрак
Из глубины подай мне тайный знак!

Пусть прозвучит твой голос, пусть в ответ
Моим мольбам раздастся только: «Нет!»

Скажи, как говорила ты другим:
«Мой лик земным глазам неразличим».

Ведь некогда раскрыла ты уста,
Лишь для меня замкнулась немота.

О, если б так Синай затосковал,
В горах бы гулкий прогремел обвал,

И если б было столько слезных рек,
То, верно б, Ноев затонул ковчег!

В моей груди огонь с горы Хорив
Внезапно вспыхнул, сердце озарив.

И если б не неистовство огня,
То слезы затопили бы меня,

А если бы не слез моих поток,
Огонь священный грудь бы мне прожег.

Не испытал Иаков ничего
В сравненье с болью сердца моего,

И все страданья Иова – ручей,
Текущий в море горести моей.

Когда бы стон мой услыхал Аллах,
Наверно б, лик свой он склонил в слезах.

О, каравана добрый проводник,
Услышь вдали затерянного крик!

Вокруг пустыня. Жаждою томим,
Я словно разлучен с собой самим.

Мой рот молчит, душа моя нема,
Но боль горит и говорит сама.

И только духу внятен тот язык –
Тот бессловесный и беззвучный крик.

Земная даль – пустующий чертог,
Куда он вольно изливаться мог.

И мироздание вместить смогло
Все, что во мне сверкало, билось, жгло -

И, истиной наполнившись моей,
Вдруг загорелось сонмами огней.

И тайное мое открылось вдруг,
Собравшись в солнца раскаленный круг.

Как будто кто-то развернул в тиши
Священный свиток – тайнопись души.

Его никто не смог бы прочитать,
Когда б любовь не сорвала печать.

Был запечатан плотью тайный свет,
Но тает плоть – и тайн у духа нет.

Все мирозданье – говорящий дух,
И книга жизни льется миру в слух.

А я... я скрыт в тебе, любовь моя.
Волною света захлебнулся я.

И если б смерть сейчас пришла за мной,
То не нашла б приметы ни одной.

Лишь эта боль, в которой скрыт весь «я»,-
Мой бич? Награда страшная моя!

Из блеска, из надмирного огня
На землю вновь не высылай меня.

Мне это тело сделалось чужим,
Я сам желаю разлучиться с ним.

Ты ближе мне, чем плоть моя и кровь,-
Текущий огнь, горящая любовь!

О, как сказать мне, что такое ты,
Когда сравненья грубы и пусты!

Рокочут речи, как накат валов,
А мне все время не хватает слов.

О, этот вечно пересохший рот,
Которому глотка недостает!

Я жажду жажды, хочет страсти страсть,
И лишь у смерти есть над смертью власть.

Приди же, смерть! Сотри черты лица!
Я – дух, одетый в саван мертвеца.

Я весь исчез, мой затерялся след.
Того, что глаз способен видеть,- нет.

Но сердце мне прожгла внезапно весть
Из недр: «Несуществующее есть!»

Ты жжешься, суть извечная моя,-
Вне смерти, в сердцевине бытия,

Была всегда и вечно будешь впредь.
Лишь оболочка может умереть.

Любовь жива без губ, без рук, без тел,
И дышит дух, хотя бы прах истлел.

Нет, я не жалуюсь на боль мою,
Я только боли этой не таю.

И от кого таиться и зачем?
Перед врагом я буду вечно нем.

Он не увидит ран моих и слез,
А если б видел, новые принес.

О, я могу быть твердым, как стена,
Но здесь, с любимой, твердость не нужна.

В страданье был я терпеливей всех,
Но лишь в одном терпенье – тяжкий грех:

Да не потерпит дух мой ни на миг 
Разлуку с тем, чем жив он и велик!

Да ни на миг не разлучится с той,
Что жжет его и лечит красотой.

О, если свой прокладывая путь,
Входя в меня, ты разрываешь грудь,-

Я грудь раскрыл – войди в нее, изволь,-
Моим блаженством станет эта боль.

Отняв весь мир, себя мне даришь ты,
И я не знаю большей доброты.

Тебе покорный, я принять готов
С великой честью всех твоих рабов:

Пускай меня порочит клеветник,
Пускай хула отточит свой язык,

Пусть злобной желчи мне подносят яд –
Они мое тщеславье поразят,

Мою гордыню тайную гоня,
В борьбу со мною вступят за меня.

Я боли рад, я рад такой борьбе,
Ведь ты нужней мне, чем я сам себе.

Тебе ж вовек не повредит хула,-
Ты то, что есть, ты та же, что была.

Я вглядываюсь в ясные черты –
И втянут в пламя вечной красоты.

И лучше мне сгореть в ее огне,
Чем жизнь продлить от жизни в стороне.

Любовь без жертвы, без тоски, без ран?
Когда же был покой влюбленным дан?

Покой? О нет! Блаженства вечный сад,
Сияя, жжет, как раскаленный ад.

Что ад, что рай? О, мучай, презирай,
Низвергни в тьму,- где ты, там будет рай.

Чем соблазнюсь? Прельщусь ли миром всем? –
Пустыней станет без тебя эдем.

Мой бог – любовь. Любовь к тебе – мой путь.
Как может с сердцем разлучиться грудь?

Куда сверну? Могу ли в ересь впасть,
Когда меня ведет живая страсть?

Когда могла бы вспыхнуть хоть на миг
Любовь к другой, я был бы еретик.

Любовь к другой? А не к тебе одной?
Да разве б мог я оставаться мной,

Нарушив клятву неземных основ,
Ту, что давал, еще не зная слов,

В преддверье мира, где покровов нет,
Где к духу дух течет и к свету свет?

И вновь клянусь торжественностью уз,
Твоим любимым ликом я клянусь,

Заставившим померкнуть лунный лик;
Клянусь всем тем, чем этот свет велик,-

Всем совершенством, стройностью твоей,
В которой узел сцепленных лучей,

Собрав весь блеск вселенский, вспыхнул вдруг
И победил непобедимость мук:

«Мне ты нужна! И я живу, любя
Тебя одну, во всем – одну тебя!

Кумирам чужд, от суеты далек,
С души своей одежды я совлек

И в первозданной ясности встаю,
Тебе открывши наготу мою.

Чей взгляд смутит меня и устыдит?
Перед тобой излишен всякий стыд.

Ты смотришь вглубь, ты видишь сквозь покров
Любых обрядов, и имен, и слов.

И даже если вся моя родня
Начнет позорить и бранить меня,

Что мне с того? Мне родственны лишь те,
Кто благородство видит в наготе.

Мой брат по вере, истинный мой брат
Умен безумьем, бедностью богат.

Любовью полн, людей не судит он,
В его груди живет иной закон,

Не выведенный пальцами писца,
А жаром страсти вписанный в сердца.

Святой закон, перед лицом твоим
Да буду я вовек непогрешим.

И пусть меня отторгнет целый свет! –
Его сужденье – суета сует.

Тебе открыт, тебя лишь слышу я,
И только ты – строжайший мой судья».

И вот в молчанье стали вдруг слышны
Слова из сокровенной глубины.

И сердце мне пронзили боль и дрожь,
Когда, как гром, раздался голос: «Ложь!

Ты лжешь. Твоя открытость неполна.
В тебе живу еще не я одна.

Ты отдал мне себя? Но не всего,
И себялюбье в сердце не мертво.

Вся тяжесть ран и бездна мук твоих –
Такая малость, хоть и много их.

Ты сотни жертв принес передо мной,
Ну, а с меня довольно и одной.

О, если бы с моей твоя судьба
Слились – кясра и точка в букве «ба»!

О, если б, спутав все свои пути,
Ты б затерялся, чтоб меня найти,

Навек и вмиг простясь со всей тщетой,
Вся сложность стала б ясной простотой,

И ты б не бился шумно о порог,
А прямо в дом войти бы тихо смог.

Но ты не входишь, ты стоишь вовне,
Не поселился, не живешь во мне.

И мне в себя войти ты не даешь,
И потому все эти клятвы – ложь.

Как страстен ты, как ты велеречив,
Но ты – все ты. Ты есть еще, ты жив.

Коль ты правдив, коль хочешь, чтоб внутри
Я ожила взамен тебя,- умри!»

И я, склонясь, тогда ответил ей:
«Нет, я не лжец, молю тебя – убей!»

Убей меня и верь моей мольбе:
Я жажду смерти, чтоб ожить в тебе.

Я знаю, как целительна тоска,
Блаженна рана и как смерть сладка,

Та смерть, что, грань меж нами разруби,
Разрушит «я», чтоб влить меня в тебя.

(Разрушит грань – отдельность двух сердец,
Смерть – это выход в жизнь, а не конец,

Бояться смерти? Нет, мне жизнь страшна,
Когда разлуку нашу длит она,

Когда не хочет слить двоих в одно,
В один сосуд – единое вино.)

Так помоги мне умереть, о, дай
Войти в бескрайность, перейдя за край,-

Туда, где действует иной закон,
Где побеждает тот, кто побежден.

Где мертвый жив, а длящий жизнь – мертвец,
Где лишь начало то, что здесь конец,

И где царит над миром только тот,
Кто ежечасно царство раздает.

И перед славой этого царя
Тускнеет солнце, месяц и заря.

Но эта слава всходит в глубине,
Внутри души, и не видна вовне.

Ее свеченье видит внешний взор,
Как нищету, бесчестье и позор.

Я лишь насмешки слышу от людей,
Когда пою им о любви своей.

«Где? Кто? Не притчей, прямо говори!» –
Твердят они. Скажу ль, что ты внутри,

Что ты живешь в родящей солнце тьме,-
Они кричат: «Он не в своем уме!»

И брань растет, летит со всех сторон...
Что ж, я умом безумца наделен:

Разбитый – цел, испепеленный – тверд,
Лечусь болезнью, униженьем горд.

Не ум, а сердце любит, и ему
Понятно непонятное уму.

А сердце немо. Дышит глубина,
Неизреченной мудрости полна.

И в тайне тайн, в глубинной той ночи
Я слышал приказание: «Молчи!»

Пускай о том, что там, в груди, живет,
Не знают ребра и не знает рот.

Пускай не смеет и не сможет речь
В словесность бессловесное облечь.

Солги глазам и ясность спрячь в туман –
Живую правду сохранит обман.

Прямые речи обратятся в ложь,
И только притчей тайну сбережешь.

И тем, кто просит точных, ясных слов,
Я лишь молчанье предложить готов.

Я сам, любовь в молчанье углубя,
Храню ее от самого себя,

От глаз и мыслей и от рук своих,-
Да не присвоят то, что больше их:

Глаза воспримут образ, имя – слух,
Но только дух обнимет цельный дух!

А если имя знает мой язык,-
А он хранить молчанье не привык,-

Он прокричит, что имя – это ты,
И ты уйдешь в глубины немоты.

И я с тобой. Покуда дух – живой,
Он пленный дух. Не ты моя, я – твой.

Мое стремление тобой владеть
Подобно жажде птицу запереть.

Мои желанья – это западня.
Не я тебя, а ты возьми меня

В свою безмерность, в глубину и высь,
Где ты и я в единое слились,

Где уши видят и внимает глаз...
О, растворения высокий час.

Простор бессмертья, целостная гладь –
То, что нельзя отдать и потерять.

Смерть захлебнулась валом бытия,
И вновь из смерти возрождаюсь я.

Но я иной. И я, и ты, и он – Все – я.
Я сам в себе не заключен.

Я отдал все. Моих владений нет,
Но я – весь этот целокупный свет.

Разрушил дом и выскользнул из стен,
Чтоб получить вселенную взамен.

В моей груди, внутри меня живет
Вся глубина и весь небесный свод.

Я буду, есмь, я был еще тогда,
Когда звездою не была звезда.

Горел во тьме, в огне являлся вам,
И вслед за мною всех вас вел имам.

Где я ступал, там воздвигался храм,
И кибла киблы находилась там.

И повеленья, данные векам,
Я сам расслышал и писал их сам.

И та, кому в священной тишине
Молился я, сама молилась мне.

О, наконец-то мне постичь дано:
Вещающий и слышащий – одно!

Перед собой склонялся я в мольбе,
Прислушивался молча сам к себе.

Я сам молил, как дух глухонемой,
Чтоб в мой же слух проник бы голос мой;

Чтоб засверкавший глаз мой увидал
Свое сверканье в глубине зеркал.

Да упадет завеса с глаз моих!
Пусть будет плоть прозрачна, голос тих,

Чтоб вечное расслышать и взглянуть
В саму неисчезающую суть,

Священную основу всех сердец,
Где я – творение и я – творец.

Аз есмь любовь. Безгласен, слеп и глух
Без образа – творящий образ дух.

От века сущий, он творит, любя,
Глаза и уши, чтоб познать себя.

Я слышу голос, вижу блеск зари
И рвусь к любимой, но она внутри.

И, внутрь войдя, в исток спускаюсь вновь,
Весь претворясь в безликую любовь.

В одну любовь. Я все. Я отдаю
Свою отдельность, скорлупу свою.

И вот уже ни рук, ни уст, ни глаз –
Нет ничего, что восхищало вас.

Я стал сквозным – да светится она 
Сквозь мой покров, живая глубина!

Чтоб ей служить, жить для нее одной,
Я отдал все, что было только мной:

Нет «моего». Растаяло, как дым,
Все, что назвал я некогда моим.

И тяжесть жертвы мне легка была:
Дух – не подобье вьючного осла.

Я нищ и наг, но если нищета
Собой гордится – это вновь тщета.

Отдай, не помня, что ты отдаешь,
Забудь себя, иначе подвиг – ложь.

Признанием насытясь дополна,
Увидишь, что мелеет глубина,

И вдруг поймешь среди пустых похвал,
Что, все обретши, душу потерял.

Будь сам наградой высшею своей,
Не требуя награды от людей.

Мудрец молчит. Таинственно нема,
Душа расскажет о себе сама,

А шумных слов пестреющий черед
Тебя от тихой глуби оторвет,

И станет чужд тебе творящий дух.
Да обратится слушающий в слух,

А зрящий – в зренье! Поглощая свет,
Расплавься в нем! – Взирающего нет.

С издельем, мастер, будь неразделим,
Сказавший слово – словом стань самим.

И любящий пусть будет обращен
В то, чем он полн, чего так жаждет он.

О, нелегко далось единство мне!
Душа металась и жила в огне.

Как много дней, как много лет подряд
Тянулся этот тягостный разлад,

Разлад с душою собственной моей:
Я беспрестанно прекословил ей,

И, будто бы стеной окружена,
Была сурова и нема она.

В изнеможенье, выбившись из сил,
О снисхожденье я ее просил.

Но если б снизошла она к мольбам,
О том бы первым пожалел я сам.

Она хотела, чтобы я без слез,
Без тяжких жалоб бремя духа нес.

И возлагала на меня она
(Нет, я – я сам) любые бремена.

И наконец я смысл беды постиг
И полюбил ее ужасный лик.

Тогда сверкнули мне из темноты
Моей души чистейшие черты.

О, до сих пор, борясь с собой самим,
Я лишь любил, но нынче я любим!

Моя любовь, мой бог – душа моя.
С самим собой соединился я.

О, стройность торжествующих глубин,
Где мир закончен, ясен и един!

Я закрывал глаза, чтобы предмет
Не мог закрыть собой глубинный свет.

Но вот я снова зряч и вижу сквозь
Любой предмет невидимую ось.

Мои глаза мне вновь возвращены,
Чтоб видеть в явном тайну глубины

И в каждой зримой вещи различить
Незримую связующую нить.

Везде, сквозь все – единая струя.
Она во мне. И вот она есть я.

Когда я слышу душ глубинный зов,
Летящий к ней, я отвечать готов.

Когда ж моим внимаете словам,
Не я – она сама глаголет вам.

Она бесплотна. Я ей плоть мою,
Как дар, в ее владенье отдаю.

Она – в сей плоти поселенный дух.
Мы суть одно, сращенное из двух.

И как больной, что духом одержим,
Не сам владеет существом своим,-

Так мой язык вещает, как во сне,
Слова, принадлежащие не мне.

Я сам – не я, затем что я, любя,
Навеки ей препоручил себя.

О, если ум ваш к разуменью глух,
И непонятно вам единство двух,

И душам вашим не было дано
В бессчетности почувствовать одно,

То, скольким вы ни кланялись богам,
Одни кумиры предстояли вам.

Ваш бог един? Но не внутри – вовне,-
Не в вас, а рядом с вами, в стороне.

О, ад разлуки, раскаленный ад,
В котором все заблудшие горят!

Бог всюду и нигде. Ведь если он 
Какой-нибудь границей отделен,-

Он не всецел еще и не проник
Вовнутрь тебя,- о, бог твой невелик!

Бог – воздух твой, вдохни его – и ты
Достигнешь беспредельной высоты.

Когда-то я раздваивался сам:
То, уносясь в восторге к небесам,

Себя терял я, небом опьянясь,
То, вновь с землею ощущая связь,

Я падал с неба, как орел без крыл,
И, высь утратив, прах свой находил.

И думал я, что только тот, кто пьян,
Провидит смысл сквозь пламя и туман

И к высшему возносит лишь экстаз,
В котором тонет разум, слух и глаз.

Но вот я трезв и не хочу опять
Себя в безмерной выси потерять,

Давно поняв, что цель и смысл пути –
В самом себе безмерное найти.

Так откажись от внешнего, умри
Для суеты и оживи внутри.

Уняв смятенье, сам в себе открой
Незамутненный внутренний покой.

И в роднике извечной чистоты
С самим собой соединишься ты.

И будет взгляд твой углубленно тих,
Когда поймешь, что в мире нет чужих,

И те, кто силы тратили в борьбе,
Слились в одно и все живут в тебе.

Так не стремись определить, замкнуть
Всецелость в клетку, в проявленье – суть.

В бессчетных формах мира разлита
Единая живая красота,-

То в том, то в этом, но всегда одна,-
Сто тысяч лиц, но все они – она.

Она мелькнула ланью среди трав,
Маджнуну нежной Лейлою представ;

Пленила Кайса и свела с ума
Совсем не Лубна, а она сама.

Любой влюбленный слышал тайный зов 
И рвался к ней, закутанной в покров.

Но лишь покров, лишь образ видел он 
И думал сам, что в образ был влюблен.

Она приходит, спрятавшись в предмет,
Одевшись в звуки, линии и цвет,

Пленяя очи, грезится сердцам,
И Еву зрит разбуженный Адам.

И, всей душой, всем телом к ней влеком,
Познав ее, становится отцом.

С начала мира это было так,
До той поры, пока лукавый враг

Не разлучил смутившихся людей
С душой, с любимой, с сущностью своей.

И ненависть с далеких этих пор 
Ведет с любовью бесконечный спор.

И в каждый век отыскивает вновь
Живую вечность вечная любовь.

В Бусейне, Лейле, в Аззе он возник,-
В десятках лиц ее единый лик.

И все ее любившие суть я,
В жар всех сердец влилась душа моя.

Кусаййир, Кайс, Джамиль или Маджнун
Один напев из всех звучащих струн.

Хотя давно окончились их дни,
Я в вечности был прежде, чем они.

И каждый облик, стан, лица овал
За множеством единое скрывал.

И, красоту единую любя,
Ее вбирал я страстно внутрь себя.

И там, внутри, как в зеркале немом,
Я узнавал ее в себе самом.

В той глубине, где разделений нет,
Весь сонм огней слился в единый свет.

И вот, лицо поднявши к небесам,
Увидел я, что и они – я сам.

И дух постиг, освободясь от мук,
Что никого нет «рядом» и «вокруг»,

Нет никого «вдали» и в «вышине»,-
Все дали – я, и все живет во мне.

«Она есть я», но если мысль моя 
Решит, паря: она есть только я,

Я в тот же миг низвергнусь с облаков
И разобьюсь на тысячи кусков.

Душа не плоть, хоть дышит во плоти
И может плоть в высоты увести.

В любую плоть переселяться мог,
Но не был плотью всеобъявший бог.

Так, к нашему Пророку Гавриил,
Принявши облик Дихья, приходил.

По плоти муж, такой, как я и ты,
Но духом житель райской высоты.

И ангела всезнающий Пророк
В сем человеке ясно видеть мог.

Но значит ли, что вождь духовных сил,
Незримый ангел человеком был?

Я человек лишь, и никто иной,
Но горний дух соединен со мной.

О, если б вы имели благодать
В моей простой плоти его узнать,

Не ждя наград и не страшась огня,
Идти за мной и полюбить меня!

Я – ваше знанье, ваш надежный щит,
Я отдан вам и каждому открыт.

Во тьме мирской я свет бессонный ваш.
Зачем прельщает вас пустой мираж,

Когда ключом обильным вечно бьет
Живой источник всех моих щедрот?!

Мой юный друг, шаги твои легки!
На берегу остались старики,

А море духа ждет, чтобы сумел
Хоть кто-нибудь переступить предел.

Не застывай в почтении ко мне –
Иди за мною прямо по волне,

За мной одним, за тем, кто вал морской
Берет в узду спокойною рукой

И, трезвый, укрощает океан,
Которым мир воспламененный пьян.

Я не вожатый твой, я путь и дверь.
Войди в мой дух и внешнему не верь!

Тебя обманет чей-то перст и знак,
И внешний блеск введет в душевный мрак.

Где я, там свет. Я жив в любви самой.
Любой влюбленный – друг вернейший мой,

Мой храбрый воин и моя рука,
И у Любви бесчисленны войска.

Но у Любви нет цели. Не убей
Свою Любовь, прицел наметив ей.

Она сама – вся цель своя и суть,
К себе самой вовнутрь ведущий путь.

А если нет, то в тот желанный миг,
Когда ты цели наконец достиг,

Любовь уйдет внезапно, как порыв,
Слияние в разлуку превратив.

Будь счастлив тем, что ты живешь, любя.
Любовь высоко вознесла тебя.

Ты стал главою всех существ живых
Лишь потому, что сердце любит их.

Для любящих – племен и званий нет.
Влюбленный ближе к небу, чем аскет

И чем мудрец, что, знаньем нагружен,
Хранит ревниво груз былых времен.

Сними с него его бесценный хлам,
И он немного будет весить сам.

Ты не ему наследуешь. Ты сын
Того, кто знанье черпал из глубин

И в тайники ума не прятал кладь,
А всех сзывал, чтобы ее раздать.

О, страстный дух! Все очи, все огни
В своей груди одной соедини!

И, шествуя по Млечному Пути,
Полой одежд горящих мрак смети!

Весь мир в тебе, и ты, как мир, един.
Со всеми будь, но избегай общин.

Их основал когда-то дух, но вот
Толпа рабов, отгородясь, бредет

За буквой следом, накрепко забыв
Про зов свободы и любви порыв.

Им не свобода – цепи им нужны.
Они свободой порабощены.

И, на колени пав, стремятся в плен
К тому, кто всех зовет восстать с колен.

Знакомы им лишь внешние пути,
А дух велит вовнутрь себя войти

И в глубине увидеть наконец
В едином сердце тысячи сердец.

Вот твой предел, твоих стремлений край,
Твоей души сияющий Синай.

Но здесь замри. Останови полет,
Иначе пламя грудь твою прожжет.

И, равновесье обретя, вернись
К вещам и дням, вдохнув в них ширь и высь.

О, твердь души! Нерасторжимость уз!
Здесь в смертном теле с вечностью союз

И просветленность трезвого ума,
Перед которым расступилась тьма!

Я только сын Адама, я не бог,
Но я достичь своей вершины смог

И сквозь земные вещи заглянуть
В нетленный блеск, божественную суть.

Она одна на всех, и, верен ей,
Я поселился в центре всех вещей.

Мой дух – всеобщий дух, и красота
Моей души в любую вещь влита.

О, не зовите мудрецом меня,
Пустейший звук бессмысленно бубня.

Возьмите ваши звания назад,-
Они одну лишь ненависть плодят.

Я то, что есть. Я всем глазам открыт,
Но только сердце свет мой разглядит.

Ум груб, неповоротливы слова
Для тонкой сути, блещущей едва.

Мне нет названий, очертаний нет.
Я вне всего, я – дух, а не предмет.

И лишь иносказания одни
Введут глаза в незримость, в вечность – дни,

Нигде и всюду мой незримый храм,
Я отдаю приказы всем вещам.

И слов моих благоуханный строй
Дохнет на землю вечной красотой.

И, подчинись чреде ночей и утр,
Законам дней, сзываю всех вовнутрь,

Чтоб ощутить незыблемость основ
Под зыбью дней и под тщетою слов.

Я в сердцевине мира утвержден.
Я сам своя опора и закон.

И, перед всеми преклонясь в мольбе,
Пою хвалы и гимны сам себе.

Перевод З. Миркиной

* * *

Не без Моей все­силь­ной во­ли не­вер­ный по­вя­зал «зун­нар» * —
Но сно­ва снял, не но­сит бо­ле, с тех пор как ис­ти­ну узнал.
И, ес­ли об­раз бла­го­сты­ни в ме­че­тях ча­с­то Я являл,
То и Еван­гель­ской свя­ты­ни Я ни­ког­да не остав­лял.
Не упраз­д­нил я Кни­гу То­ры, что дал ев­ре­ям Мо­и­сей, —
Ту Кни­гу муд­рых, над ко­то­рой не спят в те­ченье но­чи всей.
И, коль языч­ник пе­ред кам­нем моль­бу сер­деч­ную из­лил, —
Не сомне­вай­ся в са­мом глав­ном: что Мною он ус­лы­шан был…
Из­ве­ст­но пра­вое Ученье по­всю­ду, ве­ку испо­кон,
Име­ет вы­сшее зна­ченье лю­бой об­ряд, лю­бой закон.
Нет ни од­ной на све­те ве­ры, что к заблуж­де­нию ведет,
И в каж­дой — свя­то­сти при­ме­ры при­леж­но ищу­щий най­дет.
И тот, кто мо­лит­ся све­ти­лу, не заблу­дил­ся до кон­ца:
Оно ведь от­блеск сохра­ни­ло си­янья Мо­е­го лица!
И гебр, бого­тво­рив­ший пла­мя, что ты­ся­чу го­ре­ло лет,
Бла­ги­ми под­твер­ж­дал де­ла­ми, что, сам не зная, чтит Мой свет:
Бли­станье Истин­но­го Све­та его ду­ша уз­реть смог­ла,
Но, теп­ло­той его со­гре­та, его за пла­мя при­ня­ла…
Все­лен­ной тай­ны Мною скры­ты, их воз­ве­щать Я не хочу,
И ми­ра зри­мо­го за­щи­та — в том, что о тай­нах Я мол­чу.
Ведь нет та­кой на све­те тва­ри, что вы­сшей це­ли лише­на,
Хо­тя за жизнь свою ед­ва ли о том по­мыс­лит хоть одна!..

Пере­в. Д. Щед­ро­виц­ко­го

* зуннар – особый пояс, который повязывали христиане в исламских странах, чтобы их можно было отличить от мусульман. (прим. ред. журнала «Суфий»)

Суфийские тексты Fri, 20 Mar 2009 09:17:43 +0000
Ибн 'Араби http://fway.org/sufism-44/61-2009-03-15-07-23-41/369-2009-03-20-09-11-44.html Ибн 'Араби




ИБН 'АРАБИ (также Ибн ал-'Араби), Мухйи ад-дйн Абу 'Абдаллах Мухаммад б. 'Алй ал-Хатимй ат-Та'й (1165-1240)-крупнейший мусульманский философ-мистик, создатель учения о «единстве и единственности бытия» (вахдат ал-вуджуд). Последователи Ибн 'Араби называли его «Величайшим учителем» (аш-шайх ал-акбар) и «Сыном Платона» (Ибн Афлатун). Уроженец андалусского города Мурсия, Ибн 'Араби происходил из древнего и влиятельного арабского рода. Его отец был крупным чиновником сначала в Мурсии, а затем в Севилье, куда семья Ибн 'Араби переселилась, когда ему было около восьми лет. В этом городе он получил традиционное мусульманское образова­ние. Среди его учителей называют Ибн Заркуна ал-Ансари, Абу-л-Валида ал-Хадрами, Ибн Башкувала, ученика знаменитого Ибн Хазма-'Абд ал-Хакка ал-Ишбили и др. Под воздействием суфийских идеалов Ибн 'Араби довольно рано отказал­ся от светских занятий и принял посвящение в суфии. В поисках авторитетных суфийских на­ставников он отправился в странствия по Андалу­сии и Северной Африке. Посетил Марракеш, Сеуту, Беджайю, Фес, Тунис. К тридцати годам Ибн 'Араби приобрел уважение и известность в суфий­ских кругах благодаря своим способностям к философским и эзотерическим наукам, широте кругозора и благочестию. Большое влияние на формирование воззрений Ибн 'Араби оказали, по-видимому, суфии Альмерии, продолжавшие тра­диции, восходящие к андалусскому неоплатонику Ибн Масарре (X в.). Ибн 'Араби был также знаком с трудами крупнейших восточномусульманских суфиев и богословов: ал-Харраза, ал-Хакима ат-Тирмизи, ал-Мухасиби, ал-Халладжа, ал-Газали, Абу Исхака ал-Исфара'ини и др. В 1200 г. Ибн 'Араби отправился в хаджж и остался на Востоке навсегда. С 1201 г. он жил в Мекке, где написал свой знаменитый поэтический сборник Тарджуман ал-ашвак и трактаты по различ­ным отраслям суфийского знания. Здесь была начата работа над многотомным сочинением ал-Футухат ал-маккийа, которое по праву называют «энциклопедией суфизма». В 1204 г. Ибн 'Араби вновь отправился в странствия, на этот раз на север, в Мосул. В 1206 г. во время пребывания в Египте он чуть не поплатился жизнью за свои экстатиче­ские изречения (шатахат), вызвавшие гнев ме­стных факихов. Несколько лет Ибн 'Араби провел в малоазиатских городах Конье и Малатье, где оставил много учеников (среди них философ-мистик Садр ад-дин ал-Кунави, сыгравший боль­шую роль в распространении взглядов своего учителя в Малой Азии и Иране).

С 1223 г. до самой смерти Ибн 'Араби прожил в Дамаске, пользуясь покровительством религиозных и светских властей. Здесь он завершил ал-Футухат ал-маккийа и написал свой самый знаменитый трактат Фусус ал-хикам, ставший объектом более чем 150 комментариев. В целом творческое наследие Ибн 'Араби насчитывает около 300 сочинений. «Величайший учитель» был похоронен в пригороде Дамаска у подножия горы Касйун. По приказу султана Селима I в начале XVI в. над его могилой был сооружен роскошный мавзолей, существующий и поныне.

Ибн 'Араби был знаком с интеллектуальными тече­ниями своего времени. Он встречался и переписы­вался с выдающимися современниками: Ибн Рушдом, Шихаб ад-дином ас-Сухраварди, Фахр ад-дином ар-Рази, Ибн ал-Фаридом и др. В его учении соединились традиции западного и восточ­ного суфизма. Во многих его положениях можно усмотреть параллели с неоплатонизмом, гности­цизмом и восточнохристианскими доктринами. Непосредственным источником ему послужили суфийская теософия, мусульманская метафизика, калам, а также исма'илитские доктрины.

Как мистик Ибн 'Араби отстаивал преимущества интуитивного, боговдохновенного знания перед рационализмом и схоластикой. Основу его метода составили аллегорическое истолкование Корана и сунны и всеобъемлющий синкретизм. Используя кораничсскую символику и мифологию, он де­тально разработал суфийскую космогонию, уче­ние о роли «божественной милости» (ар-рахма) и теофании (таджалли) в творении, о человеке как о «малом мире», «образе бога» и причине творения (см.: ал-инсан ал-камил), систематизировал и до­полнил суфийские представления о «стоянках» (макамат) и «состояниях» (ахвал) мистического пути, об иерархии суфийских «святых» (аулийа') и ее главе – «мистическом полюсе» (кутб), о соотношении «пророчества» (нубувва) и «свято­сти» (вилайа) и т. п. Наиболее оригинальным в учении Ибн 'Араби является положение о «промежу­точном» мире (ал-барзах, 'алам ал-мисал), соеди­няющем две абсолютно противоположные сторо­ны божественного Абсолюта: трансцендентную и материальную.' Проникая в эту недоступную обычному разуму область, «творческое воображе­ние» мистика постигает сокровеннейшие тайны бытия.

Обширное наследие Ибн 'Араби – оказалось источни­ком, из которого на протяжении столетий черпа­ли философские и оккультные знания его много­численные последователи, среди которых были знаменитые иранские поэты и мыслители: Кутб ад-дин Ширази, Фахр ад-дин 'Ираки, Са'д ад-дин Фаргани, Джами. Идеи Ибн 'Араби развивали: аш-Шазили и шазилийа, Ибн Саб'ин и aбу-Ша'рани на мусульманском Западе; Да'уд Кайсари, Кутб ад-дин Изники и др. в Малой Азии; ал-Кашани, 'Абд ал-Карим ал-Джили, 'Абд ал-Гани ан-Набулуси и маулавийа в Иране, Сирии и Йемене. Учение Ибн 'Араби легло в основу шиитской филосо­фии, разработанной Хайдаром Амули (ум. в 1385 г.), Мир Дамадом (ум. в 1631–32 г.) и Мулла Садрой (ум. в 1640 г.). Вопрос о влиянии Ибн 'Араби на европейскую мысль (Раймон Луллий, Данте, Спиноза) пока не решен.

Ибн 'Араби был одной из самых противоречивых фигур мусульманского средневековья. Его взгля­ды резко критиковали богословы Таки ад-дин ас-Субки, Ибн Таймийа, ат-Тафтазани, а также крупнейший арабский историк Ибн Халдун. В защиту Ибн 'Араби выступали ас-Суйути, ас-Сафади, ал-Фирузабади и многие другие мусульманские авторитеты. Споры вокруг наследия Ибн 'Араби не утихают и поныне. В начале 70-х годов нашего века религи­озные круги Египта, связанные с «Братьями-мусульманами» и другими группировками, призы­вающими к возвращению к «чистоте» первона­чального ислама, добились запрета на издание и распространение его книг. Некоторые мусульман­ские философы ('Абд ар-Рахман Бадави) стремят­ся использовать его учение для создания «альтернативных» и «самобытных» философских систем, доказать приоритет мусульманской мысли в неко­торых ключевых вопросах философии.

ал-ИНСАН ал-КАМИЛ – “совершенный человек". Понятие, связанное с этим термином, восходит к древнейшим религиозно-философским системам Средиземноморья и Ближнего Востока. В ислам оно проникло, вероятно, из гностических и неоплатоновских учений о «логосе» и «проточеловеке». Не исключено также влияние со стороны каббалистических представлений об Адаме Кадмоне – первой эманации Бесконечного (Эн-Соф). В мусульманском богословии термин ал-И. ал-К. впервые использовал Ибн 'Араби. До него близкие по значению термины встречаются в псевдо-”Теологии Аристотеля” – инсан аввал («первочеловек») и у Абу Йазида ал-Бистамиал-камил ат-тамм («совершенный, законченный [человек]"). В основе учения об ал-И. ал-К. лежат представления о параллелизме в строении вселенной и человека, с одной стороны, и о человеке как об образе бога – с другой. Ал-Газали, разделяя эти представления, отмечал, что интеллект человека соответствует высшей духовной сфере вселенной – малакут, его душевные силы и ощущения – средней, полутелесной сфере – джабарут, физические свойства – низшей, материальной природе – мулк. Человек, согласно ал-Газали, есть копия, бледное отражение божественных атрибутов, как их трактует Коран, т. е. он, подобно Аллаху, «видит», «слышит», «обладает членами» и т. п. В то же время, избегая обвинений в проповеди «воплощения» бога в человеке (хулул), ал-Газали либо прямо отрицал тождественность божественных и человеческих атрибутов, возможность их взаимозамены и превращения человека в божественную ипостась, либо обходил этот вопрос. Концепция ал-И. ал-К. занимала ведущее место в учении Ибн 'Араби. Он полагал, что творение (ал-халк) – необходимый модус бытия единой трансцендентной божественной Реальности (ал-хакк), посредством которого она познает себя как бы со стороны, как объект. Соединяя в себе все черты, присущие этим двум сторонам божественного Абсолюта, ал-И. ал-К. играет в этом самопознании решающую роль. Он служит зеркалом (мир'а), в котором божество созерцает атрибуты, заключенные в нем в потенции. Ибн 'Араби называл ал-И. ал-К. также «перешейком» (ал-барзах), связывающим две противоположные природы Абсолюта: духовную и материальную. Этим обусловлено исключительное положение ал-И. ал-К. в мироздании. Он – причина и цель творения, на него устремлен взор божества, ему подчинены небесные и земные существа, моря, горы, реки и т. д. Присутствие «совершенного человека» – залог существования вселенной, он – столп ('имад), на котором покоятся небеса. Сказанное не относится к большинству людей, которых Ибн 'Араби причислял к «животным людям» (инсан хайаван).

Прототипом человечества и «человечности» Ибн 'Араби считал «Мухаммадову сущность» (ал-хакика ал-мухаммадийа). Она – первое творение бога, логос, божественное знание, которое последовательно реализуется в личностях пророков, посланников и «святых» (аулийа'), отражая в каждом из них одну из своих бесчисленных «истин» (хака'ик). Тот, в ком в данный момент воплотилась «Мухаммадова сущность», и есть ал-И. ал-К. Ибн 'Араби нередко отождествляет ал-И. ал-К. с кутбом, хотя последний, как правило, фигура менее отвлеченная и метафизическая. Нетрудно заметить сходство ал-И. ал-К. с «идеальным городом» «Чистых братьев» (Ихван ас-сафа'). Степень влияния этой концепции на Ибн 'Араби определить пока трудно. Идеи Ибн 'Араби о «совершенном человеке» разделяли его многочисленные последователи. В четком и сжатом виде они изложены, в частности, у 'Абд ал-Карима ал-Джили, который подчеркивал, что божество посредством архетипического «Мухаммадова образа» (ас-сура ал-мухаммадийа) может проявляться (таджалла) в людях, достигших совершенства в божественном знании. В таких людях, как в «конспекте» (мухтасар), собраны все имена и атрибуты бога. Они созерцают единую божественную сущность за всеми предметами и явлениями действительности, а эта сущность, проявляясь в них, созерцает себя со стороны. «Совершенным людям» открываются сокровеннейшие тайны бытия, они, как представители бога на земле, наделены сверхъестественными способностями.

«Совершеннейшим из совершенных» (акмал ал-куммал), согласно ал-Джили, был пророк Мухаммад. Учение об ал-И. ал-К. получило широкое распространение как среди суфиев, так и среди части шиитских философов, испытавших влияние «философского» суфизма. Различие состояло лишь в том, что первые отождествляли ал-И. ал-К. с верховным «святым» суфийской иерархии (ал-кутб), тогда как вторые считали его «скрытым имамом»

Источник: http://www.sufism.ru/wiki/BiografiiSufiev/IbnAlArabi?v=0

Великие Суфии Fri, 20 Mar 2009 09:10:20 +0000
Ибн ал Араби. ПОЭЗИЯ http://fway.org/sufism-44/69-2009-03-17-11-36-57/368-2009-03-20-09-09-23.html  



Об Ибн ал Араби

* * *

В обители святой, в просторах Зу-Салама,
В бессчетных обликах изваяна газель.
Я вижу сонмы звезд, служу во многих храмах
И сторожу луга бесчисленных земель.

Я древний звездочет, пастух степей, я – инок.
И всех троих люблю, и все они – одно.
О, не хули меня, мой друг, перед Единой,
Которой все и всех вместить в себя дано.

У солнца блеск ее, и стройность у газели,
У мраморных богинь – белеющая грудь.
Ее одежду взяв, луга зазеленели
И пестрые лучи смогли в лучах сверкнуть.

Весна – дыханье Той, невидимо великой,
А проблеск молний – свет единственного лика.

* * *

Из-за томной, стыдливой и скромной я тягостно болен.
Вы сказали о ней – я утешен, польщен и доволен.

Стонут голуби горько в полете крутом и прощальном;
Их печали меня навсегда оставляют печальным.

Мне дороже всего это личико с мягким овалом,
Среди прочих красавиц сокрыто оно покрывалом.

Было время, глядел я влюбленно на это светило,
Но оно закатилось, и душу печаль помутила.

Вижу брошенный угол и птиц, запустения вестниц;
Сколько прежде в шатрах я знавал полногрудых прелестниц!

Жизнь отца своего я отдам, повинуясь желанью,
Повинуясь пыланью, в душе моей вызванном ланью.

Мысль о ней в пламенах, осиянная сказочным светом.
Разгорается свет – и пылание меркнет при этом...

О друзья, не спешите! Прошу вас, друзья, не спешите!
У развалин жилища ее – вы коней вороных придержите!

Придержите, друзья, скакуна моего за поводья,
Погорюйте со мною, друзья дорогие, сегодня!

Постоимте немного, оплачем мою неудачу,
Или лучше один я свою неудачу оплачу!

Словно стрелы каленые, выстрелы яростной страсти,
И желания меч порассек мое сердце на части.

Вы участьем меня, дорогие друзья, подарите,
Вы отчасти хоть слезы мои, дорогие друзья, разделите!

Расскажите, друзья, расскажите о Хинд и о Лу’бне!
О Суле’йме, Ина’не и Зе’йнаб рассказ будет люб мне.

А потом, когда станем блуждать, как блуждали доселе,
Расскажите о пастбищах тех, где резвятся газели.

О Маджнуне и Лейле скажите, мое утоляя пыланье,
Расскажите о Мейй, и еще о злосчастном Гайляне.

Ах, сколь длительна страсть к той – которой стихов мои четки,
Россыпь слов, красноречье и доводы мудрости четкой.

Родовита она, ее родичи царского сана,
Властелины великого града они Исфахана.

Дочь Ирана она, и отец ее – мой же учитель*.
Я же ей не чета – я пустынного Йемена житель.

И отсюда тревожность моя и счастливых минут невозможность;
Мы неровня друг другу – мы просто противоположность.

Если б ты увидал за беседою нас, в разговорах,
Где друг другу мы кубки любви подносили во взорах,

Где в беседе горячечной, пылкой, немой, безъязыкой
Наша страсть оставалась взаимной и равновеликой –

Был бы ты поражен этим зрелищем дивным и странным,
Ведь в глазах наших Йемен соединился с Ираном!

Нет, не прав был поэт, мне, наследнику, путь указавший,
Нет, не прав был поэт, в достославное время сказавший:

«Кто Канопус с Плеядами в небе высоком поженит?
Кто порядок всегдашний в чертогах небесных изменит?

Вековечный порядок незыблем, един и всевремен:
Над Ираном – Плеяды, Канопуса родина – Йемен».

Перевод А.Эппеля

* «Дочь Ирана она, и отец ее – мой же учитель» – Ибн Араби был влюблен в дочь своего духовного наставника, суфийского шейха родом из Ирана, жившего в Мекке.

* * *

В Са'хмад веди, погонщик, дорога туда не долга,
Там тростники зеленые и сладостные луга.

Яркая молния в небе сверкает жалом клинка,
Утром и вечером белые скопляются облака.

Песню запой, погонщик, в песне этой воспой
Стыдливых дев длинношеих, сияющих красотой.

В черных глазах красавиц черный пылает свет,
Каждая шею клонит, словно гибкую ветвь.

Каждая взглядом целит – не думай сердце сберечь!
Ресницы – острые стрелы, взгляд – индостанский меч.

Шелка тоньше и мягче, белые руки нежны -
Алоэ и мускусом пахнут, как у индийской княжны.

Заглянешь в газельи очи – грусть и влажная тьма,
Их черноте позавидует даже сурьма сама!

Чары их столь убийственны, столь карминны уста!
В ожерелья надменности убрана их красота!

Но одной из красавиц желанья мои не милы.
Она холодна к человеку, сложившему ей похвалы.

Черным-черны ее косы, каждая – словно змея;
Они следы заметают, а это – стезя моя...

Аллахом клянусь, я бесстрашен и презираю смерть!
Единственное пугает – не видеть, не ждать, не сметь.

(Перевод А.Эппеля)

Суфийские тексты Fri, 20 Mar 2009 09:07:00 +0000
Баба Кухи Бакуви http://fway.org/sufism-44/69-2009-03-17-11-36-57/365-2009-03-17-17-31-11.html

* * *

На базаре и в мечети – я лишь Бога видел.
На вершине и в долинах – я лишь Бога видел.
Часто в горестях и бедах видел Его рядом;
В счастье, в радости, в удаче – я лишь Бога видел.
Медитация, молитва, пост и восхваленья,
Вся религия Пророка – я лишь Бога видел.Нет субстанций, акциденций, ни души, ни тела
Нет ни свойства, ни причины,– я лишь Бога видел.
Все вокруг меня заполнил свет от Его Лика,
И во всем, что глаз находит, – я лишь Бога видел.
Был огнем Его расплавлен, как свеча растаял,
В этом пламени и вспышках – я лишь Бога видел.
Взглядом собственным увидеть я себя смог ясно,
Но Его глазами глядя, – я лишь Бога видел.
Я исчез, я растворился в несуществованье,
Был вместилищем вселенной, – я лишь Бога видел.

Суфийские тексты Tue, 17 Mar 2009 17:30:49 +0000
Баба Кухи Бакуви http://fway.org/sufism-44/61-2009-03-15-07-23-41/364-2009-03-17-17-30-37.html  

 Баба Кухи Бакуви

В далеком от Баку Ширазе существует могила, пользующаяся особой популярностью у местного населения и у многочисленных паломников. Погребение это окружено многочисленными легендами. Согласно одной из их, выдающийся поэт Востока, великий персидский поэт Хафиз, получил свой поэтический дар после ночной молитвы у этой могилы своего учителя. Согласно другой – рядом с этой почитаемой могилой захоронена дочь ширваншаха, якобы прибывшая сюда после смерти любимого, чтобы быть рядом с ним, ухаживать за его могилой и обслуживать паломников, приезжающих сюда со всех стран мусульманского мира. Человеком, заслужившим столь большое уважение при жизни, и так глубоко почитаемым на протяжении почти тысячи лет, был уроженец Ширвана Баба Кухи Бакуви. Первое упоминание его имени в современных источниках можно найти в работе Бакиханова «Гюлистан-Ирам»: «Шейх Абу-Абдуллаков отличался в светских и духовных науках. Он с самых юных лет учился у знаменитых современников, как-то: шейха Абдулла-Хафифа, шейха Абуль-Касим-Кешири и других, имел ученый спор с известным шейхом Абуль-Аббасом Нигавендским, который высоко ценил его познания. В конце жизни он уединился от света и жил в пещере близ города Шираза, где его посещали ученейшие люди Востока. Он умер в 1051 году».

Сведения о Баба Кухи Бакуви есть и в книге С. Ашурбейли «Очерк истории средневекового Баку». «Бакуви – батинит. Но диапазон батинитства слишком широк, и этот вопрос следует решить гораздо конкретнее… Считают, что он суфий. Я не собираюсь так быстро решить этот старый и давно запутанный вопрос. Позволю себе здесь только напомнить о том, что Бакуви не только никогда не называет себя суфи, но и прямо относит суфизм к враждебным ему идеологиям. Он был каландаром. Каландары не во всем сходились с суфиями». Баба Кухи Бакуви принадлежат дошедшие до нас философские трактаты на арабском языке «Ахбар ал-арифин», «Ахбар ал-гафилин», «Бадаят хал ал-Халладж» и сборник стихов – «Диван» на персидском языке. Академик Крымский пишет об этом «Диване»: это «старейший из суфийских диванов, где, пожалуй, иногда еще труднее бывает отличить аллегорический гимн про горячую любовь мистика к богу от жгуче чувственной песни доброго молодца, страстно тянущегося к живой кокетливой женщине:

Истерзалось мое сердце, а милой моей нет до него дела.

Исстрадался я в разлуке, а милая исцелить не желает.

Из очей моих льются слезы, обильнее, чем жемчужный дождь из облака.

Но ее уста смеются, и она не хочет перевязать рану моего сердца.

Очень интересна история одной из старейших рукописей этого «Дивана». Иранский ученый Хабибуллах Имад, реставрируя свой дом, обнаружил в его стене сундук, в котором среди других рукописей находился и древний список лирических стихов – «Диван» Бакуви.

В биографии ученого-поэта много неясностей. До сих пор некоторые исследователи, в том числе и видный азербайджанский ученый Закир Мамедов считали, что автором трактатов является Баба Кухи, а «Дивана» – Мухаммед Бакуви. Причем время написания «Дивана» относится к более позднему сроку. Пока спор не решен окончательно, биография Баба Кухи Бакуви будет изложена, в основном, по книге Солмаз Рзакулизаде «Мировоззрение Баба Кухи Бакуви», впервые сравнительно полно исследовавшей творчество мыслителя и считающей, что оба произведения принадлежат одному лицу – Баба Кухи Бакуви. «По моему глубоком убеждению – пишет Е.С. Бертельс – «Диван» Кухи в самом деле принадлежит ученому шейху, известному также под названием ибн Бакуйа». Мы также полностью разделяем это убеждение и переходя из признания идентичности Баба Кухи и ибн Бакуйа, будем излагать биографию мыслителя.

Родился Баба Кухи в Баку в 933/4 году. Считается, что он был братом известного мыслителя, богослова и визира ширваншаха Манучехра – Пир Хусейна Ширвани, гробница которого и ханека при ней в селе Навахи на реке Пирсагат сохранились до наших дней и являются предметом особого почитания верующих. Прожил он свыше ста лет и умер в 1074 году. Полное имя Баба Кухи с небольшими расхождениями средневековые авторы приводят в виде: Абу Абдаллах Мухаммед ибн Абдаллах ибн Убайдуллах ибн Бакуйе. Часто к нему еще добавляется нисба Ширази или Нишапури. Это связано с тем, что Кухи долго жил в Нишапуре и Ширазе.

Первоначальное образование Баба Кухи получает у своего отца, который был богословом. Еще в юности он проявляет независимый характер и склонность к путешествиям. После ссоры с братом он поселяется сначала в долине реки Пирсагат, а затем в районе священной горы Бабадаг (ряд исследователей считает, что гора эта была названа так в честь Баба Кухи). В дальнейшем он много путешествует по Азербайджану, Ирану и другим странам, встречается с учеными, посещает святые места. По некоторым данным, он на некоторое время в 988/90 годах даже возвращается в Ширван. Авторитет его как ученого-богослова растет. В молодости Баба Кухи мечтал стать мухадистом – составителем сборников хадисов. Однако для поисков новых хадисов нужны были встречи с другими мухадисами и приходилось для этого много ездить по разным городам и странам. Бакуви собрал огромное количество хадисов. Абдаллах Ансари пишет, что со слов Бакуви, ему удалось записать 30000 хикайатов и 3000 хадисов.

Много лет Бакуви провел в Ширазе, продолжая учебу у Абу Абдаллах ибн Хафифа. Очевидно, под его влиянием Бакуви становится последователем суфизма. В 981–82 году Абу Абдаллах ибн Хафиф умирает. Исследователи творчества Бакуви считают, что после этого Бакуви опять отправляется в путешествия. Он посещает известные научные центры, в том числе и Багдад. Затем попадает в Нишапур – общепризнанный центр распространения суфийского учения в Х-XI веках. Об этом периоде жизни Солмаз Рзакулизаде пишет: «Здесь действовали, с одной стороны, ученики шейха Байазида ал-Бистами, звавшие к «экстазу», проповедовавшие «упоение богом», «опьянение (ар. сукр) божественной любовью», с другой стороны, – ученики шейха Джунейда ал-Багдади, видевшие в «экстазе» и «опьянении» опасность для суфия (искусственно возбуждая себя, он принимает свои фантазии за подлинное единение с богом).

Ученики Джунейда считали, что единственный верный путь для суфия – состояние «трезвости», сахв (ар), «тихая трезвая молитва»… Источники сообщают о дружбе Бакуви с хоросанскими Абу Абд ар-Рахманом Сулами и Абу ал-Касимом Кушайри, о его дискуссиях с Абу Аббасом Нехавенди (в которых последний признал превосходство Бакуви), о его непосредственных контактах с Абу-Саидом ибн Абу-л-Хайром, суфийским шейхом, который пользовался в свое время большой популярностью».

О нишапурском периоде жизни Бакуви Е. Э. Бертельс пишет: «Можно допустить, что в Нишапуре богословские воззрения Кухи должны были претерпевать существенные изменения. Теории хорасанской школы суфиев во многом решительно отличались от учений школы иракской. Это был тот момент, когда хорасанские суфии оторвались от влияния Ирака и изложили свою концепцию суфизма в многочисленных теоретических работах (Кушайри, Саррадж, Джуллаби, Сулами). Решительный экстремизм Абу-Йазида (умер в 873/74) продолжал находить себе пламенных приверженцев, среди которых Абу-л-Хасан Харакани (1033/34) пытался примирить свои концепции активной филантропической любви со свирепой мистикой бистамского отшельника. Таким образом, Кухи оказался в среде, которая должна была вызвать у него серьезную внутреннюю борьбу».

После смерти Сулами руководство его суфийской ханакой переходит к Бакуви, что свидетельствует о его большом авторитете. Однако по каким-то, до конца не выясненным причинам, уже через год он оставляет Нишапур и переезжает в Шираз. Недалеко от Шираза, в горах, у селения Джафарабад находились карстовые пещеры. Бакуви поселяется в одной из них и больше ее не покидает, проводя свои последние годы в упорном труде и молитвах. Здесь рождаются основные труды Баба Кухи. Известность ученого-отшельника распространяется по всему Востоку. Отовсюду к нему, как к святому, едут за советом и на поклонение. Как пишет известный географ Н. К. Керемов, местность, где Кухи был похоронен, в дальнейшем, в честь ученого-поэта, называется Баба-Кухи. Баба-Кухи Бакуви посвящают свои стихи такие выдающиеся поэты, как Низами Гянджеви («Искаандернамэ»), Саади, Хафиз, Абдурахман Джами, Насими, Сейид Азим Ширвани и многие другие.

До сих пор в Ширване, в народе, сохранились и популярны легенды и песни, связанны с памятью о великом ширванце. В прошлом столетии мавзолей Баба Кухи посетил великий азербайджанский путешественник и географ Зейналабдин Ширвани. На свои средства он провел реставрацию и благоустройство мавзолея и прилегающей к нему территории.

С.Д.Рзакулизаде. Мировоззрение Баба Кухи Бакуви. Баку, 1978;
Н.К.Керимов. Путушествия Бакуви. Москва, 1982;
А.Е.Крымский. Низами и его современники. «Элм». Баку, 1981.

Великие Суфии Tue, 17 Mar 2009 17:29:29 +0000
Джалал ад-Дин Мухаммад Руми. СОКРОВИЩА ВСПОМИНАНИЯ http://fway.org/sufism-44/69-2009-03-17-11-36-57/363-2009-03-17-17-28-12.html

Джалал ад-Дин Мухаммад Руми



перевод Леонида Тираспольского

Звук хлопка не возникает от одной руки.
Жаждущий стонет: "О вкуснейшая вода!"
Вода взывает: "Где тот, кто выпьет меня?"
Жажда в наших душах есть магнетизм Воды:
Мы - это Она, а Она - это мы.

Сто раз ты принимаешь решение отправиться
в некое путешествие -
Он притягивает тебя куда-то еще.
Он поворачивает узду во все стороны,
чтобы необъезженная лошадь получше узнала наездника.
Сообразительная лошадь скачет ровно,
поскольку знает, что на ней сидит всадник.
Он устремил свое сердце к сотне страстных желаний,
разочаровал тебя, а затем разбил твое сердце.
Он сломал крылья твоих первоначальных намерений, -
как же ты можешь сомневаться в существовании
Его предопределение оборвало веревку пустых затей, -
как же ты можешь оставаться слеп к Его Повелениям?

Твои решения и намерения
время от времени осуществляются,
чтобы с помощью надежды твое сердце могло бы породить
еще одно намерение, которое Он
мог бы опять разрушить.
Ведь если бы Он полностью лишил тебя преуспеяния,
ты бы отчаялся: как же тогда посеешь зерно ожидания?
Если сердце твое не посеет это зерно
и не столкнется затем с бесплодностью,
как оно распознает свое смирение пред Божьей волей?
Благодаря неудачам влюбленные постигают Господа.
Неуспех - проводник на пути в Рай. Помни хадис: '
"Рай окружен болью".

'Хадис - предание о словах и деяниях пророка Мохаммада

Тот, кто переполнен Нашей благодатью,
не принуждается;
нет, он свободно избирает служение Нам.
Сказать по правде, цель свободной воли
в том, чтобы свободную волю утерять.

Наше сокровенное сознание подобно корню дерева.
И как древесная твердь распускается листьями,
так в душах и умах листья растут соответственно корню.
С древа веры крылья воспаряют в небо:
"Корень его тверд, а ветви в небесах".

'Коран 14:24

Когда ощущение духовного сжатия овладевает тобой,
о путник, это для твоего же блага.
Пусть не сжигает тебя скорбь,
ведь в состоянии расширения и ликования
ты растрачиваешь.
Этот энтузиазм для равновесия требует дохода в виде боли.
Если бы всегда стояло лето,
иссушающий жар солнца сжег бы сад до корней вглубь земли.
Увядшие растения никогда бы не зазеленели вновь.
У декабря - кислое выражение, но он полон доброты.
Лето смеется, но, тем не менее, разрушает.
Когда приходит духовное сжатие,
узри в нем расширение;
возрадуйся и не хмурься.

Наблюдай за свойствами расширения и сжатия
в пальцах твоей ладони:
после сжатия кулака наверняка приходит разжатие.
Если бы пальцы всегда были сжаты или всегда разжаты,
их владелец стал бы увечным.
Твое продвижение направляется этими двумя свойствами,
они необходимы тебе как два крыла - птице.
Еда, чтоб набить полный рот, -
дар любого плодоносящего древа,
но дар горла - от одного только Бога.
Он наделяет горлом тело и дух;
Он дает подходящее горло каждой части тебя.

Запах гордыни, алчности и похотливости
выдаст тебя, как съеденный лук,
когда ты заговоришь.
Многие молитвы отвергаются из-за их запаха;
испорченное сердце проявляет себя на языке.
Но если твои намерения чисты,
Бог приемлет даже неуклюжие речи.

Много ли одержано побед
без духовной борьбы и терпения?
Претерпевать ради чаши Божественного Знания
не тягостно;
будь терпелив, ибо терпение - ключ к радости.

Для любого путника без проводника
каждое двухдневное путешествие
превращается в столетнее странствие.
Тот, кто практикует ремесло,
не имея при этом учителя,
станет посмешищем, где бы он ни жил.
И сухая, и свежая ветвь близки к солнцу,
- как можно спрятать солнце от любой из них?
Но насколько же величественнее близость той ветви,
которая дает тебе насладиться созревшим плодом!
Своей близостью к солнцу
пускай сухая ветка обретет, если сможет,
что-либо, кроме более скорого усыхания!
О человек без мудрости,
не будь тем пьяницей,
что, приходя в себя, испытывает сожаление.
Будь одним из тех, кто пьет вино Любви
и к чьей опьяненности стремятся зрелые умы.

Ты подслащиваешь свой аппетит привкусом фантазий,
ты дуешь в мешок самости и наполняешь его.
Затем один укол иглы - и ты остался без воздуха.
Так пусть ни один разумный человек
не будет наполнен ветром!

Тщеславие и похвальба отталкивают добрые дела
и отламывают ветвь милосердия от ствола древа.
Говори честно или же храни молчание,
и тогда узришь благодать и насладишься ею.

Из-за того, что фараоново тружение
не получило Божьего благословения,
всякое его сшивание было, на самом деле, раздиранием.

Движется ли он медленно или скоро,
ищущий человек обрящет.
Ищи всегда и всем своим существом,
ведь поиск - превосходный проводник на пути.
Хотя ты увечен и прихрамываешь,
хотя тело твое согбенно и неуклюже,
неустанно волочи ноги к Единому.
Сделай Единое своим священным поиском.
И в речи, и в молчании, и в ароматах -
повсюду улавливай благоухание Царя.

Надежнейшее место, чтобы укрыть золотые сокровища, -
какой-нибудь безлюдный, потаенный уголок.
Зачем ты стал бы прятать клад
на самом виду?
И потому сказано:
"Радость скрыта под скорбью".

Сей мир подобен древу,
а мы - полусозревший плод на нем.
Незрелый плод крепко держится за ветку,
поскольку из-за своей незрелости он не готов для дворца.
Когда плод созрел, сладок и сочен,
он, закусив губу, ослабляет свои тиски.
Когда рот подслащен блаженством,
мирское царство теряет свою привлекательность.
Крепкая привязанность к миру указывает на незрелость.
Пока ты - зародыш, ты занят кровососанием.

Ной сказал: "Я не смотрю ни на кого, кроме Тебя,
а если и взгляну, то это лишь предлог,
ибо Ты - истинный объект моего всматривания.
Я влюблен в Твое творчество -
и когда я испытываю благодарность,
и когда требуется терпение.
Как могу я полюбить, словно неверный,
то, что сотворено Тобою?"
Любящий Божье творчество славен,
но полюбивший тварь лишен веры.

Я лишь жилище возлюбленной,
не сама возлюбленная:
подлинная любовь - к сокровищу,
а не к сундуку, его содержащему".
Истинная Возлюбленная ни с чем не сравнима,
она твое начало и твой конец.
Когда найдешь такое, уже не ожидаешь ничего другого:
она и явлена, и сокрыта.
Она - владычица твоих состояний, не зависящая ни от кого.

О Ты, предъявляющий требования внутри меня,
подобно зародышу, поскольку они исходят от Тебя,
сделай их выполнение легким.
Укажи мне путь, помоги мне,
а иначе откажись от Своих притязаний
и сними с меня это бремя!
Раз Ты требуешь золото у должника,
дай ему втайне золота, о владетельный Царь!

Даже если у тебя нет подходящего снаряжения,
продолжай поиск:
снаряжение не обязательно на пути к Господу,
Когда увидишь любого, вовлеченного в поиск,
стань ему другом и склони пред ним голову,
ибо, избрав себе в соседи искателей,
ты сам одним из них становишься.
Находясь под защитой победителей,
ты сам побеждать научишься.
Коли муравей стремится
достигнуть звания Соломонова,
не насмехайся презрительно над его поиском.
Все, чем ты обладаешь, - умения, богатство, мастерство -
разве не было и оно вначале
лишь мыслью и поиском?

Каждому дано отличить милость от гнева,
будь он мудр, невежественен или испорчен.
Но милость, таящуюся внутри гнева,
либо гнев, спрятанный в сердцевине милости,
распознает лишь тот, чье сердце
содержит духовный пробный камень.

Когда человек с усердием чем-то занят,
он не ощущает свою боль.
Я упоминаю эту нечувствительность к боли,
чтобы вы знали, насколько тело сходно с одеждой.
Ступай, ищи того, кто его носит;
не целуй кусок материи.

Этот мир - сон. Не дай себе обмануться.
Если во сне ты теряешь руку,
это не причиняет вреда.
Во снах не наносится настоящего ущерба,
если тело изуродовано или рассечено на двести кусков.
Пророк сказал о сем мире, кажущемся реальным,
что это лишь сон спящего.
Вы принимаете это как идею,
но духовный путник зрит эту истину открытыми глазами.
Вы спите среди бела дня; не утверждайте, что это не сон.

Бога ради, не застревай
на каком бы то ни было духовном обретении,
но тоскуй о большем - как от болезни страждущий,
чья жажда никогда не утолена.
Божественный Двор - сфера Бесконечного.
Оставь почетное место позади;
пускай Путь будет твоим почетным местом.

С каждым часом молодой становится старым.
Все изменения происходят из-за часов:
тот, кто свободен от часов, свободен от изменений.
Когда ты на час убегаешь от часов,
"как" более не остается -
ты заводишь знакомство с тем, что пребывает без "как".
Часы не знают безвременности,
Для того, кем владеет время,
единственный путь туда - через исступление.

От того, кому нечего дать,
Бог приемлет отчаянное усилие.
Бог принимает корку хлеба и прощает дающего;
от глаз слепого человека достаточно двух
увиденных проблесков.

Людей сбивают с толку объекты желаний,
и потом они сожалеют, что поддались вожделению,
ведь они поддались фантому
и оказались еще дальше от Реальности, чем раньше.
Твое желание иллюзорного - крыло,
посредством которого искатель может подняться в Реальность.
Когда ты поддался вожделению, твои крылья отваливаются,
ты превращаешься в калеку, а фантом исчезает.
Предохраняй крыло и не удовлетворяй вожделение,
чтобы крыло желания могло донести тебя до Рая.
Люди воображают, что испытывают наслаждение,
тогда как на самом деле вырывают себе крылья ради иллюзии.

Лев судьбы тащит наши души,
занятые мирскими делами, в чащобу смерти.
Люди страшатся бедности,
хотя уже по горло стоят в морской воде.
Если бы они боялись Творца бедности,
сокровища сами явили бы себя.
Из-за страха перед страданием
они погружаются в самую сущность страдания:
стремясь к жизни в мире,
они ее потеряли.

Приди, ищи, ведь поиск - основа удачи:
каждый успех зависит от сосредоточения сердца.
Не заботясь о делах этого мира,
продолжай произносить всей душой "ку, ку",'
подобно голубю.
Подумай об этом хорошенько,
о ты, для кого мирское - завеса:
Бог скрепил наше взывание с обещанием "Я отвечу".
Когда сердце твое очищено от слабости,
твоя молитва достигнет преславного Господа.

'Ку /перс./ - где

Философ - раб интеллектуального восприятия;
святой человек чист
и гарцует на Интеллекте интеллектов подобно принцу.
Интеллект интеллектов - твое зерно, а интеллект - шелуха.
Брюхо животного желает шелухи.
Интеллект зачерняет книги письменами;
Интеллект интеллектов заполняет Вселенную
светом, исходящим от луны реальности.
Он свободен от черноты или белизны;
свет его луны восходит и изливает сияние
на сердце и на душу.

Логос прокапывает канал,
чтобы вода могла достичь следующего поколения.
У каждого поколения есть приносящий Слово Божье;
но и речения тех, кто пришел ранее, тоже полезны.

Беги от глупцов; даже Иисус бежал от них.
Много крови было пролито из-за дружбы с глупцами!

Надежда - это глухой человек,
многократно слышавший о том, что мы смертны,
но не слыхавший о собственной смерти
и не размышлявший о своем конце.
Слепой человек - это Жадность:
он видит недостатки других
вплоть до волоска и возвещает о них на каждой улице,
но из собственных недостатков его слепой глаз
не видит ничего.
Голый человек боится, что с него сдерут его накидку,
но как можно снять одежду с того, кто гол?
Мирской человек обездолен и напуган:
он ничем не владеет, но боится воров.
Нагим он пришел и голым уходит,
но между тем все время он мучается из-за воров.
Когда смерть приходит, все вокруг него причитают,
тогда как его собственный дух смеется над его страхом.
В это мгновение богатый человек узнаёт,
что у него нет золота,
а умный видит, что его талант не принадлежит ему.

Благодарность за изобилие
слаще, чем само изобилие:
следует ли тому, кто погружен в Щедрого,
отвлекаться на подарки?
Благодарность есть душа благодеяния,
а изобилие - лишь шелуха,
ибо благодарность ведет тебя к месту,
где живет Возлюбленный.
Изобилие приводит к нерадивости,
благодарность - к бдительности.
Охоться за щедростью, используя силки благодарности
по отношению к Шаху.

"Я ведь создал джиннов и людей
только чтобы они Мне поклонялись".'
Произносите сии слова.
Конечная цель сего мира не что иное как богослужение.
Хотя конечная цель книги - наука, в ней содержащаяся,
ты можешь сделать из нее подушку для отдыха;
она послужит и в этом качестве тоже.
Но быть подушкой не является ее подлинным назначением.
На самом деле ее предназначали для обучения и познания,
а также для пользы, которую из этого можно извлечь.

'Коран 51:56

Многие ученые люди не извлекают пользы из своих знаний:
это те, кто держит знание в памяти,
но не влюблен в него.

Море не выпускает из себя рыбу
и не впускает в себя живые существа земли.
Вода - изначальное жилище рыбы,
но грузные животные принадлежат земле.
Мы не можем сделать ничего
для изменения этого положения.
Замок Божественного предопределения крепок,
открыть его может только Бог;
держись за смирение и довольствие Божьей волей.
Даже если бы атомы один за другим становились ключами,
ничто не откроет замок, кроме божественного Величия.
Когда ты забудешь о собственных помышлениях,
счастье придет к тебе от твоего духовного наставника.
Когда ты забываешь себя,
о тебе вспоминает Бог;
когда ты становишься Божьим рабом,
тогда тебя отпускают на свободу.

Когда дело касается зарабатывания на жизнь,
почему страх вековечного разочарования
не подстерегает тебя?
Ты скажешь: "Хотя мне и приходится иметь дело со страхом
страх усиливается, когда я бездельничаю.
Моя надежда возрастает, когда я работаю;
бездействуя, я больше рискую".
Почему же страх потери
сдерживает тебя, когда дело касается веры?
Разве не видел ты, насколько прибыльны труды
пророков и святых?
Разве не видел ты, какие сокровищницы
открылись им
благодаря частым посещениям лавки Духа?

Сила свободного волеизъявления -
твое богатство, приносящее доход.
Будь внимателен!
Будь начеку в мгновения силы и тщательно
наблюдай за ними!
Человек едет на скакуне
"Мы почтили сынов Адама".'
Вожжи свободной воли - в руках разума.

'Коран 17:70.

Разумный человек видит сердцем результат с самого начала;
тот, у кого нет знания, открывает его в конце.

Познать тайну Незримого достоин лишь тот,
кто способен сомкнуть губы и хранить молчание.

Смерть каждого человека обладает теми же свойствами,
что и он сам, о юноша:
она - враг для врага Бога, а для друга Бога - друг.
Твой страх смерти, выражающийся в бегстве от нее,
в действительности есть страх самого себя.
Внимай же, о дорогая душа!

Бог вывел землю и небесные сферы в существование
после шестидневного обдумывания,
хотя и мог посредством " "Будь!" - и оно возникает"'
сотворить сотню земель и небес.
Мало-помалу, до сорокалетнего возраста,
Владыка взращивает человека,
дабы тот достиг завершенности,
хотя в единое мгновение Он мог бы
послать пятьдесят в полет из несуществования.
Иисус одной молитвой мог заставить мертвого ожить,
так неужели Создатель Иисуса не способен
враз привести взрослых людей в существование?
Эта неторопливость - ради того, чтобы научить тебя:
Бога надлежит искать медленно и безо всяких остановок.
Маленький ручеек, постоянно текущий,
не загрязняется и не зацветает.
Из этой неторопливости рождаются блаженство и радость;
эта неторопливость - яйцо,
а преуспевание - птица, которая из него вылупливается.

'Коран 36:82

Этот мир околдован
и ослепляет глаза:
он кажется широким,
а на самом деле узок,
его смех - рыдание,
его слава - позор.

На свете нет дервиша,
а если бы он был, тот дервиш не существовал бы.
Он существует как сущность,
но его атрибуты утратили существование в Божьем существе.

Проницательный ум, когда отделен от своих друзей,
становится подобным лучнику, у которого переломился лук.
Когда что-либо радует тебя в этом мире,
подумай, не расстаться ли с этим предметом.
Многие радовались тому, чему обрадовался ты,
но в конце, как ветер, оно исчезает.
Оно покинет и тебя тоже -
не позволяй своему сердцу к нему привязаться.
Беги от него, прежде чем оно убежит от тебя.
Прежде чем ускользнут от тебя объекты обладания,
скажи форме сотворенных вещей, как Мария:
"Я ищу защиты от тебя у Милосердного".'

'Коран 19:18

Для влюбленных умирание происходит каждое мгновение;
поистине, умирание влюбленных более, чем одного вида.
Влюбленный получил две сотни жизней
от Души Наставничества
и каждое мгновение он жертвует иной жизнью.
За каждую отданную жизнь он получает десять;
как об этом говорится в Коране: "десять... подобных ему".'
Если моя кровь будет пролита этим дружественным Ликом,
то, победно танцуя, я расточительно отдам жизнь Ему.
Я уже пытался, эта жизнь - моя смерть;
и если я бегу от этой жизни - то чтобы превозмочь ее навеки.
"Убейте меня, убейте меня, о верные друзья!
Ведь в моем убиении - жизнь превыше жизни".''

'Коран 11:13
''Слова суфийского мученика ал-Халладжа (ок.858-922гг.), казненного за свои проповеди.

Для влюбленных единственный лектор
- красота Возлюбленного;
их единственная книга, и лекция, и урок - Его Лик.
Внешне они молчаливы,
но их проникновенное поминание воспаряет
к высокому трону их Друга.
Их единственный урок - исступление,
дрожь и кружение,
а не педантичные указания закона.

Я поражаюсь тем искателям чистоты,
которые, когда настает время полировки,
жалуются на грубое обращение.
Любовь - как судебный иск:
испытать суровое обращение - это доказательство.
Если доказательств нет, иск проигран.
Не предавайся скорби, когда Судья требует доказательств;
поцелуй змею, чтобы обрести сокровище.
Эта жесткость - не по отношению к тебе, сынок,
а по отношению к зловредным качествам внутри тебя.
Когда выбивают ковер, удары направлены не на ковер,
а на пыль в нем.

Равнина, где выросла эта страшная отрава,
взрастила также и противоядие, сын мой.
Противоядие молвит тебе: "Ищи у меня защиты,
ибо я ближе к тебе, чем яд".

Мирское имущество и это тело - талый снег,
однако Бог покупает их, ибо сказано: "Аллах купил".
Ты предпочитаешь растаявший снег тому, что предлагает Бог.
Ты подозрителен, а потому не обладаешь несомненностью.
Есть в тебе это причудливое мнение,
которое не долетит до сада несомненности.
Каждое мнение на самом деле - жажда уверенности
и хлопанье крыльев в погоне за ней.
Когда достигнуто знание, крыло становится стопой,
а знание ощущает благоухание того сада.
На этом проверенном Пути
знание ниже несомненности, но превыше мнения.
Знай, что знание - искатель несомненности,
а несомненность - искатель видения и интуиции.

Каждый, кто опален божественным Солнцем,
станет крепок как камень;
без страха или стыда,
черты его лица огненны и завесораздирающи,
как лик несравненного Солнца.
Каждый пророк был твердоликим в этом мире
и сражался единоручно против воинства королей;
не отворачивался от страха или боли,
но, одинок и в одиночку,
бросался против целого мира.
Камень твердолик, и смел его взгляд,
он не боится кирпичей, швыряемых миром.
Ибо кирпичи обрели силу в печи для обжига,
а камень затвердел благодаря Божьему мастерству.

Твои муки - поиск пути ко Мне;
вчера вечером я слышал твои громкие вздохи.
Я способен без отлагательств
дать тебе доступ, показать проход,
спасти тебя из водоворота времени,
дабы мог ты вступить в сокровищницу единения со Мной.
Но сладостность и наслаждения места отдохновения
пропорциональны болезненности странствия.
Только тогда ты станешь наслаждаться
родным городом и родней, когда испытал муки изгнания.

Когда ты читаешь Коран,
не смотри на внешнее, сын мой:
Иблис' считал Адама не более чем глиной.
Поверхностный смысл Корана подобен человеческой форме:
хотя его черты видимы, дух его сокрыт.
Дядьки смотрят на племянника сто лет,
и однако его внутреннего состояния
не видят и на волосок.

'Иблис - ангел, свергнутый с небес и противоборствующий Богу. Упоминается в Коране.

Ограничено время, и вода изобильная утекает.
Пей же, пока не развалился на куски.
Существует славный канал, наполненный Жизни Водою:
черпай воду, чтоб плодоносным стать.
Мы пьем воду Хызра'
из реки речений, произнесенных святыми.
Придите, жаждущие!
И даже если не видишь ты воду, подобно слепцу,
искусно приноси кувшин свой к реке и черпай из нее.

'Хызр - в исламской традиции мистический покровитель суфиев и путников, отпивший
из источника живой воды.

Религиозный закон /шариат/ подобен свече, указующей путь.
Если ты не владеешь свечой, нет и странствия.
Когда же достиг ты пути,
твое странствие - Путь /тарикат/,
а конец путешествия -
Истина /хакикат/. Потому говорится:
"Будь реальность проявлена,
не было бы религиозных законов".

"Приходите невольно" - приводной механизм для разумных.
"Приходите добровольно"' - весна тех,
кто потерял свои сердца.

'Коран 41:11

Влюбленный - в погоне за возлюбленной;
когда приходит возлюбленная, влюбленный исчезает.
Ты влюблен в Бога, а Бог таков,
что когда Он приходит, от тебя не остается
и единого волоска.
От Его взгляда исчезает сотня таких как ты.
Я думаю, что ты влюблен в ничто.
Ты - тень, а влюблен в солнце.
Когда приходит солнце, тень тотчас исчезает.

Таков искатель при дворе у Бога:
когда приходит Бог, искателя больше нет.
Хотя единение с ним есть бессмертие превыше бессмертия,
но сначала это бессмертие состоит в умирании самости.
Отражения, ищущие Свет,
исчезают, когда Свет появляется.
Может ли разум остаться, когда Он повелевает ему уйти?
Всякая вещь гибнет, кроме Его Лика.'
Пред Его Ликом гибнет существующее и несуществующее:
существование в несуществовании поистине великолепно!
В этом месте богопроявленности все умы
пребывают в растерянности;
когда перо достигает этой точки, оно ломается.

Любовь - чужестранка в обоих мирах:
в ней - семьдесят два безумства.
Она спрятана, проявлено лишь ее замешательство;
душа духовного владыки тоскует о ней.
Религия Любви - иная, чем семьдесят два религиозных толка:
пред ней и царский трон - как путы.
Во время сэма' певец Любви заводит мелодию:
"Служение - путы, а владычество - забота".
Так что же тогда Любовь? - Море Не-бытия:
там разум сломит ногу, не в силах выплыть.
О служении и владычестве известно всем,
но путь влюбленного скрыт двумя этими завесами.

'Сэма (сама) - слушание духовной музыки, радение.

Будь осторожен! Не говори: "Помнишь,
такой-то и такой-то посеял,
а саранча все пожрала;
чего ж я буду утруждаться и рисковать?
Почему я должен расставаться с кукурузными зернами
в моей руке?"
Между тем, к твоему замешательству,
тот, кто посеял и потрудился,
наполняет свой амбар зерном.
Поскольку влюбленный продолжает терпеливо
стучать в дверь,
в конце концов он однажды добьется близости.

Переломав ноги, Бог одаряет крылом;
сходным образом, в глубине западни
Он открывает лазейку для побега.
Бог сказал: "Не обращайте внимания,
высоко ли вы на дереве, или же в канаве;
устремляйте внимание на Меня,
ибо Я - Ключ Пути".

Поскольку ты этого хочешь, Бог этого хочет;
Бог дарует преданным исполнение желаний.
Раньше он как бы принадлежал Богу,
но теперь "Бог принадлежит ему" пришло в возмещение.

Слуга жалуется Богу на боль,
он стонет сотней разных голосов.
Бог говорит: "Но, в конце концов, скорбь и боль
заставили тебя поступить правильно
и взывать смиренно ко Мне;
жалуйся уж скорее на выпадающие тебе щедроты,
отталкивающие тебя от Моей двери".
На самом деле каждый враг твой - твое исцеление:
он - эликсир,
дар, стремящийся завоевать твое сердце, -
ведь ты устремляешься из-за него в уединение,
взывая о Божьей помощи.

Здравомыслящий человек спросил Иисуса:
"Что в целом мире тяжелее всего перенести?"
"О душа моя, - тот отвечал, - тяжелее всего Божий гнев,
от которого сотрясается Ад, как и мы".
"А в чем же спасение от Божьего гнева?"
Молвил Иисус: "Отказаться немедля от гнева своего".

Когда ты поступил дурно, будь начеку, не благодушествуй,
ибо это зло есть зерно, которое Бог может побудить к росту.
Он покрывает его некоторое время
и дает тебе возможность ощутить печаль и стыд.
Во времена 'Умара этот Правитель Верующих
собирался подвергнуть вора наказанию.
Вор вскричал: "О Правитель земли,
это мое первое преступление, смилуйся!"
"Не дай Бог, - сказал 'Умар, - чтобы Милостивый
карал с первого раза.
Его Милость покрывает грешника много раз,
пока Его Справедливость уже невозможно спрятать.
И тогда наконец явлены оба атрибута:
первый - чтобы дать надежду, а второй - для удержания".

Знай, что меж Верными существует древний союз.
Верных много, но Вера одна.
Их тела многочисленны, но душа едина.
Кроме того понимания, которое есть и у вола или осла,
люди обладают иным разумом и душою.
И опять же, в святом, обладателе Божественного дыхания,
есть душа и разум - не такие, как у людей.
Души волков и собак все до единой раздельны,
но души Божьих Львов пребывают в единении.

Своей внешней формой ты - микрокосм;
а в действительности ты - макрокосм.

Пророк сказал: "Я подобен Ковчегу
во время Всемирного Потопа,
я и мои сподвижники - как Корабль Ноя:
кто за нас держится, обретет духовную благодать".
Когда ты с шейхом, то далеко отстоишь от зла:
днем и ночью ты странствуешь в ковчеге.
Ты под защитой жизнедарующего духа:
на корабле ты и во время сна продвигаешься по пути.
Не порывай с пророком своего дня;
не полагайся на собственные навыки и шаги.
Даже и такому льву, как ты,
следовать по пути без проводника -
высокомерно, глупо и достойно презрения.
Вступи на борт и подними паруса
как душа, отплывающая к своему Возлюбленному.

Птица, искушаемая приманкой,
быть может, все еще сидит на крыше,
но и с распростертыми крыльями она уже попалась в силки.
Если она от всей души предала свое сердце приманке,
считай, что она попалась,
хотя еще может казаться, что она свободна.
Считай те взгляды, которые она бросает на приманку,
путами, которые она сама затягивает на собственных ногах.

Не властвуя даже над собственной бородой,
можешь ли властвовать над добром и злом?
Невзирая на твои желания, седеет твоя борода:
постыдись же своей бороды,
ты, склонный к самолюбивым мечтаниям.
Бог - владыка Царства:
кто склонит перед ним голову,
получит сотни царств и без земного мира.
Но сокровенный вкус единого поклона Богу
будет слаще для тебя, чем сотня империй.
И тогда ты воскликнешь смиренно:
"Мне не надо иного царства,
кроме царства этого поклона!"

В колодце этого мира существуют оптические иллюзии.
Наименьшая из них заключается в том,
что камни кажутся золотом.
В фантазиях играющих детей
обломки, с которым они играют,
предстают золотом и богатствами.
Однако алхимия, практикуемая познающими Бога,
обесценивает в их глазах золотые жилы.

Сэма - это пища влюбленных в Бога,
ибо в ней присутствует вкус успокоенности ума.
От слышания определенных звуков
набирает силу видение,
пока оно не обретает конкретные формы в воображении.
Огонь любви разгорается от мелодий.

Тело - наша завеса в этом мире:
мы - как море, скрытое под соломинкой.

Даже когда тебе везет и ты обладаешь властью,
все равно Процветание есть нечто отличное от тебя:
однажды оно уходит и оставляет тебя бедняком.
О ты, кто был избран, будь своей собственной удачей!
Когда ты станешь своим собственным богатством,
о человек Реальности,
как же ты, будучи Процветанием, сможешь утратить себя?
Как ты утратишь себя, о человек благих качеств,
когда твоя Сущность - твое богатство и твое царство?

Когда ты говоришь: "Я невежественен, научи меня",
подобная честность лучше фальшивой репутации.
Учись у своего праотца Адама,
он сказал: " О Господь наш" и "Да, мы были неправедны".'
Он не искал оправданий и не прибегал ко лжи,
как и не поднимал он знамя уклончивости.

'Коран 21:97

Любовь - корабль избранных:
это спасение от краха.
Продай разумность и купи неистовство:
твоя разумность может обернуться просто мнением,
тогда как неистовство - нагое видение.
Пожертвуй своим пониманием в присутствии Мохаммада,
скажи: ".Бога для меня достаточно".'


Пожертвуй разумом из любви к Другу:
ведь в любом случае разум приходит оттуда, где есть Он.
Духовно разумные отправили свои разумы
обратно к Нему - только глупцы остаются там,
где Возлюбленного нет.
Если из-за восхищенности
разум вылетит у тебя из головы,
каждый кончик твоих волос
станет новым постижением.
В присутствии Возлюбленного
мозгу не надо трудиться -
ведь там мозг и разум самопроизвольно созидают
поля и сады духовного знания.

Тело подобно письму:
загляни в него и посмотри, достойно ли оно того,
чтобы его читал Царь.
Отойди в угол, открой письмо и прочитай, что в нем,
убедись, что его слова годятся для царственной особы.
Если оно не годится, разорви его в клочки,
напиши другое письмо, исправь ошибки.
Но не думай, что легко вскрыть письмо тела;
тогда бы каждый с легкостью открыл тайну сердца.
Как же трудно вскрыть это письмо!
Это лишь для сильных, не для тех, кто играет в игры.

Если тащишь тяжелый мешок, не забудь в него заглянуть
и убедиться, что внутри - горькое или сладкое.
Если оно стоит того, чтобы нести с собой, неси,
а иначе - вытряхни мешок
и освободись от бесплодных усилий и бесчестия.
Клади в свой мешок только то,
что достойно быть врученным праведному владыке.

Все в этом мире притягивает что-нибудь к себе:
вероотступничество притягивает неверующих,
а великодушие - того, кто следует праведному наставничеству.
И магнит, и янтарь притягивают:
будь ты железо или солома - тебя притянет.
Если ты солома, тебя притянет к янтарю,
а если ты железо - то к магниту.
Когда кто-то не связан с благим,
он неизбежно станет соседом развращенного.

Если во тьме неведения
ты не распознал подлинную природу человека,
взгляни, кого он избрал себе в предводители.

Есть две разновидности разума.
Одна - та, что ребенок получает в школе
из книг и от учителей, - новые идеи и запоминание.
Твой разум может возвыситься над другими,
но хранение всех этих познаний - тяжелое бремя.
Ты, столь занятый поиском знания,
должен быть хранящей скрижалью,
но сохраненная скрижаль -
та, которая ушла превыше всего этого.
Ибо иной вид разума - Божий дар:
это источник в глубине души.
Когда воды Богоданного знания изливаются из груди,
они никогда не застаиваются и не загрязняются.
И если путь наружу перекрыт, какой в этом вред?
Ведь она течет постоянно из дома сердца.
Приобретенный разум подобен водопроводу,
идущему в дом с улицы:
если трубы перекрыты, дом остался без воды.
Ищи источник в себе самом.

Сидящий среди друзей
пребывает среди цветущего сада,
даже если он в огне.
Сидящий среди врагов
пребывает в огне,
даже если он посреди сада.

Молчание - море, а речь - как река.
Море ищет тебя, - не ищи реку.
Не отворачивайся от знаков, предлагаемых тебе морем.

Когда ты сидишь подле возлюбленной,
отошли посредника прочь.
Для того, кто вышел из детского возраста,
письма и посредники только помеха.
Зрелый человек читает письма,
но только для того, чтобы научить других;
он произносит слова, но лишь для того,
чтобы его поняли другие.
Повторять слухи в присутствии тех, кто обладает видением, -
только показывать недостаток пробужденности.
В присутствии видящего молчание тебе на пользу,
по этой причине Бог провозгласил: Храни молчание.

Когда ты наслаждаешься единением с Возлюбленным,
каждое мгновение подобно пребыванию на краю крыши.
Ты подчас дрожишь от страха,
что лишишься этого наслаждения;
скрывай как сокровище это мгновение,
не выставляй его напоказ.
Не дай бедствию обрушиться на твою любовь, будь начеку,
иди с осторожностью туда, где таится засада.
Страх потери, испытываемый духом
в этот момент наслаждения,
есть признак того, что спуск начался.
Даже если ты не видишь таинственную кромку крыши,
дух ее видит и содрогается.
Каждому неожиданному наказанию, постигающему нас,
мы подвергаемся на кромке башни наслаждения.
Поистине, нет иного падения, кроме как с края той крыши.

Если ты не выдерживаешь блошиного укуса,
как же ты стерпишь укус змеи?
По видимости я разрушаю сделанное тобою,
но в действительности я превращаю шип в розовый сад.

Увидев человека, пахавшего землю,
глупец, не в силах сдержаться, вскричал:
"Зачем ты портишь эту почву?"
"Глупец, - сказал человек, - оставь меня в покое;
попытайся увидеть различие
между уходом за почвой и ее разрушением.
Как же эта почва станет розовым садом,
если она не потревожена и не возделана?"

Сколь многие дошли до самой Сирии и Ирака,
не увидев ничего, кроме неверия и лицемерия;
как много дошедших до самой Индии и Герата
и не увидевших ничего, кроме купли-продажи;
и сколь многие дошли до Туркестана и Китая,
но не увидели ничего, кроме обмана и жульничества!
Если у путника нет иного объекта восприятия,
кроме внешних ощущений,
пусть ищет хоть по всему миру -
он не найдет ничего духовного.
Если корова вдруг забредет в Багдад
и пройдет весь город от края до края,
из всех его удовольствий, радостей и услад
она не увидит ничего, кроме ломтика арбуза.

Бог дал тебе полирующий инструмент, Разум,
дабы засверкала поверхность сердца.

Человек - как речная вода:
если ее взбаламутить, не видно дна.
Речное дно покрыто драгоценными камнями и жемчугом;
будь внимателен, не взбалтывай воду,
ибо первоначально она чиста и свободна от загрязненности.
Человеческий дух напоминает атмосферу:
когда воздух смешивается с пылью, он заслоняет небо
и не дает глазу увидеть солнце.
Но когда пыль оседает, воздух опять чист.
Несмотря на твою полную затемненность,
Бог может послать тебе знамения,
дабы ты мог найти путь к спасению.

По Божьей милости, в Рай ведет восемь дверей.
Одна из этих дверей - раскаянье, дитя мое.
Все другие двери иногда открыты, а иногда закрыты,
но дверь раскаяния не закрывается никогда.
Приди, не упускай эту возможность: дверь открыта;
немедля проноси туда свои пожитки.

Разрушь сей дом, ибо сто тысяч домов
можно построить из этого драгоценного камня.
Сокровище лежит под домом, и нет иного пути:
не бойся разрушить дом и не стой неподвижно,
ведь даже из той части сокровища, что держишь в руке,
возможно воздвигнуть
без страданья и боли тысячу зданий.
В конце этот дом сам обратится в руины,
и сокровище под ним будет открыто наверняка.
Но тогда этот клад не будет твоим,
ибо твоя душа получает этот божественный дар
как воздаяние
за разрушение дома.
Не приложив труда, она не получает оплаты:
в мире грядущем
каждой душе будет дано сполна,
что она приобрела.'

'Коран 3:25

Слушай, капля, откажись от себя без сожаления
и в обмен обрети Океан.
Слушай, капля, окажи себе эту честь
и в объятиях моря найди безопасность.
Поистине, кому это может так повезти?
Океан добивается капли!
Бога ради, Бога ради продай и купи одновременно!
Дай каплю, а возьми это Море, полное жемчуга.

Послушай, мое сердце, не поддавайся любой опьяненности:
Иисус опьяняется Богом, а осел пьян от ячменя.

В битве трусы, опасаясь за свои жизни,
избрали путь отступления,
тогда как храбрецы, также из страха за свои жизни,
бросились на вражеские войска.
герои рождаются благодаря страху и боли;
и также из страха малодушные умирают внутри.

Бог обратился к Моисею посредством сердечного наития
говоря: "О избранник, я возлюбил тебя".
Моисей отвечал: "О Щедрый, скажи,
какое качество во мне послужило тому причиной,
чтобы я мог его усилить?"
Бог сказал: "Ты - как ребенок в присутствии матери
когда она ругает его, он за нее все равно крепко держится
Он даже и не знает,
что в целом мире есть кто-то, помимо нее:
от нее исходит его печаль,
но и упоение радости - также от нее.
Если мать дает ему затрещину,
все равно он идет к ней и цепляется за нее.
Он не ищет помощи ни у кого другого:
она - все его зло и все его добро.
И твое сердце сходным образом
ни в благоприятных обстоятельствах, ни в нужде
никогда не отворачивается от Меня.
для твоего взора все, кроме Меня,
подобны камням и комьям земли,
будь они молоды или же стары".
Как Тебе мы поклоняемся с мольбой упования,
так и в беде мы только Тебя просим помочь.'

'Коран 1:5

Рука превышает руку, о дитя, в навыке и в силе,
и так вплоть до Сущности Божьей;
конечный предел всех рук - Божья рука.
Конечный предел всех бурлящих потоков,
несомненно, - море.
В нем берут свой исток облака,
и в нем потоки приходят к концу.

Многие отправляются в путь как раз из того места,
где находится предмет их поиска.
Дальновидность и похвальба спящего бесполезны;
это не что иное, как фантазия, - не поддавайся ей.
Ты дремлешь, но по крайней мере ты дремлешь на Пути:
ради Бога, спи на Божьем пути,
чтобы случайно путник, следующий по нему,
наткнулся на тебя
и вырвал тебя из фантазий твоей дремоты.
Спящему видится во сне мучительная жажда,
тогда как вода ближе к нему, чем его шейная артерия.'

'Коран 50:16

Бог изгнал бесов из Своего наблюдательного пункта.
Он лишил частный интеллект его независимости, говоря:
"Перестань довлеть, ты не самодостаточен -
нет, ты ученик сердца и создан учиться у него.
Ступай к сердцу, иди, ведь ты - часть сердца:
внимай, ибо ты - раб этого справедливого Царя".
Быть Его рабом лучше, чем быть владыкой;
только Сатана говорит: "Я лучше".'
Узри различие и отдай предпочтение
служению Адама, а не гордыне Иблиса.

'Коран 7:12

Для Пророка сей мир погружен в прославление Бога,
тогда как нам он предстает нерадивым.
Для его глаз мир наполнен изобильной любовью,
а для глаз других он кажется косным и безжизненным.
Для его глаз долины и холмы пребывают в плавном движении;
он слышит утонченные рассуждения дерна и камней.
Для простолюдина этот мир мертв и закован в цепи;
никогда я не видел более поразительной завесы слепоты.

Неудивительно, что душа не помнит свой исконный дом,
свое первозданное жилище и место своего рождения,
ведь мирской сон сокрывает ее, как облака прячут звезды.
Она прошла через столько городов,
и пыль еще не сметена с ее восприятия.
Она не потрудилась,
чтобы очистить сердце и внимать прошедшему,
дабы сердце могло одним глазком увидеть сквозь отверстие
таинства и узреть раскрытыми глазами собственное начало.

Вода говорит тем, кто нечист: "Послушайте, идите сюда,
ибо моя природа сопричастна природе Бога.
Я могу принять всю вашу грязь
и сделать даже беса чистым как ангел.
Когда я загрязняюсь,
я возвращаюсь к Источнику источника чистоты.
Там я снимаю через голову рубаху
и Он наделяет меня чистой одеждой опять.
Таков его труд, а мой труд таков же:
Господь людей' украшает мир".

'Коран 114:1

Любовь шепчет мне на ухо:
"Лучше быть добычей, чем охотником.
Стань моим юродивым: отрекись
от высокого положения солнца и превратись в пылинку!
Приди, поселись у Моей двери и будь бездомным:
не притворяйся, что ты свеча, будь мотыльком,
чтобы почувствовать вкус Жизни
и созерцать господство, таящееся в служении".

Если ты мудр, как Божий Друг,
огонь для тебя - что вода, особенно сей огонь Любви,
который является душой всех услад воды.., а ты - мотылек.
Но невежественный мотылек ведет себя не так, как мы:
он видит свет, а попадает в огонь.
Сердце мистика видит огонь, но входит в Свет.
Огню придано сходство с водой,
а в том, что кажется огнем, забил фонтан.

Щедрый Пророк высказал это так удачно:
"Крупица разумения лучше для тебя,
чем пост и совершение намаза",
поскольку разумение есть сущность, а они - лишь явления.

Никогда, о старый волк, не пускайся в лисьи игры,
не совершай служения ради господства.
Бросайся в огонь, как мотылек;
не пытайся извлечь из служения выгоду:
играй честно - ради любви!
Стань ничем, избегни опасности:
не ищи милосердия в сердце, подобном наковальне.
После того, как ты стал ничем,
нет нужды опасаться наковальни:
каждое утро бери уроки у абсолютной нищеты.'

'То есть у полной непривязанности к чему-либо, кроме Бога. /Прим. Р.Николсона/

Допустим, ты знаешь определения всех субстанций
и того, что они порождают.
Какой в этом толк?
Знай подлинное определение самого себя.
Это незаменимо.
А когда ты узнаешь определение для себя самого,
беги от него, чтобы ты мог достичь Одного,
которого определить невозможно, о просеиватель праха.

Разъяснение речения Пророка, мир ему,
"Нет монашества в исламе".

Не выдирайте себе перья, но отвяжите свое сердце
от вожделения к ним,
ибо существование врага необходимо для ведения сей
Священной Войны.
Коли нет врага, невозможна Священная Война;
если нет у тебя вожделений,
не может быть и подчинения Божественному велению.
Невозможно воздержание, если у тебя нет желания;
без противника какая нужда в твоей силе?
Бог говорит: "Расходуйте"'; так заработай что-нибудь,
поскольку не бывает расхода без предварительного дохода.
Хотя Он использовал слово "Расходуйте" абсолютно,
читай его так: "Заработайте, а потом расходуйте".

'Коран 57:7

Любовь - это пламя; когда оно разгорается,
то сжигает все, кроме Возлюбленной.
Влюбленный заносит меч Ничто,'
дабы изгнать все, кроме Бога.
Что же остается после Ничто?
Ничего, кроме Бога; все остальное исчезает.
Хвала тебе, всесильная Любовь,
разрушительница всех "божеств".

' "ла" в "ла иллаха ил Аллах" - "нет божества кроме Бога" /Коран 3:62/

Мудрый Пророк сказал, что никто из умерших
и спешившихся со скакуна своего тела,
не ощущает скорби из-за ухода и смерти,
а только лишь из-за упущенных возможностей
и не совершенного блага.
Поистине, каждый умерший хотел бы,
чтобы прибытие в пункт назначения
произошло пораньше:
злобный - чтобы было меньше времени на злобу,
а преданный -
чтобы быстрее добраться до дому.

Когда благодаря духовной нищете
кто-либо облагодетельствован несуществованием,
он, подобно Мохаммаду, теряет свою тень.
Фана' наделила благодатью Пророка, сказавшего:
"Нищета - моя гордость".'
Он лишился тени, подобно пламени свечи.
Когда свеча полностью, от верхушки до основания,
превратилась в пламя,
тень не способна к ней приблизиться.
Восковая свеча спаслась от себя и своей тени
бегством в свечение ради Того, кто сотворил ее.
Бог сказал: "Я создал тебя для фана".
Она отвечала: "И я нашла прибежище в фана".

'Фана - исчезновение индивидуального бытия в Боге.

В День Воскрешения
солнце и луна освобождаются от своего служения
и глаз зрит Источник их сияния.
Затем он начинает отличать
неотъемлемую собственность - от заема
и этот проходящий караван - от непреходящего дома.

Тайна речения: "Нищета - моя гордость" возвышена.
Она предостерегает: ищи убежища от алчных
в Том, Кто Самодостаточен.
Сокровища зарыты в разрушенных, забытых местах,
скрытых от жадности тех, кто живет в богатстве.
Если не можешь ты вырвать свои собственные красивые перья,
ступай, живи одиноко;
не дай другим вовлечь тебя в беспутство.
Ведь ты и кусок еды, и едок;
ты и потребитель и потребляемое. Пойми это, дорогая душа!

Человек соединен с тем,
с кем подружился.
Такой друг пребывает с тобой
и в этом мире, и в следующем.
В этом смысл хадиса добросердечного Мохаммада,
"В Раю мы будем с теми, кого любим".
Сердце не отсекается от средоточия своего желания.

В азарте охоты не замечаешь, что сам стал добычей:
охотник старается завоевать сердца,
хотя свое собственное потерял.
Не будь же примитивней птицы в твоем поиске:
ведь даже воробей видит, что было до и что будет после.'
Когда птица приближается к ловушке,
она в этот момент вертит головой вперед и назад,
как бы говоря: "Нет ли поблизости охотника?
Надо ли быть осторожной? Могу ли я тронуть эту еду?"

'Коран 2:255

Жизнь без раскаянья - духовная агония;
если Бог для тебя отсутствует - неизбежна смерть.
И жизнь, и смерть сладостны в присутствии Бога,
без Бога и Живая Вода - огонь.

Несуществование - это Божья мастерская,
где Он постоянно производит дары.
Он побудил несуществующее
предстать в великолепии существования,
тогда как подлинно существующее кажется несуществующим.
Он спрятал Море, однако сделал пену видимой.
Он скрыл Ветер, но демонстрирует пыль.
Пыль кружится в воздухе выше минарета:
разве она поднимается сама по себе?
Ты видишь пыль в высоком полете,
но Ветра не видишь, хотя и догадываешься о нем.
Ты видишь белоглавые волны,
расходящиеся во всех направлениях,
но без Моря пена не могла бы двигаться.
Ты видишь пену посредством органов восприятия,
а Море - посредством умозаключений,
точно так же, как речь проявлена, а мысль сокрыта.

Сей мир - чародей,
а мы - купцы, приобретающие
лунный свет метр за метром.
Когда он забирает деньги - наши жизни,
кошелек пуст, а мы остались без холста.
Ты должен произносить: "Прибегаю я к Господу",
взывать: "О Ты, который Един, приди,
спаси меня от зла дующих на узлы".'
Но взывай к Нему еще и языком деяний,
ведь слаб язык слов.

'То есть от чародеев.

Что такое справедливость? - Давать воду деревьям.
Что такое несправедливость? - Давать воду сорнякам.
Справедливость - оделять щедротами то, что надлежит,
а не каждый корень, всасывающий влагу.

Ты бежишь от любви из-за единственного унижения?
Что ты знаешь о любви, кроме названия?
У любви - сто форм гордости и презрения,
ее обретаешь сотней разных способов убеждения.
Поскольку Любовь неизменна, она покупает тех, кто предан,
она не заинтересована в неверных спутниках.
Человек напоминает дерево. Его корень - завет с Богом,
этот корень следует сохранять изо всех сил.
Ослабленный завет - подгнивший корень,
безблагодатный и бесплодный.
Хотя ветви и листья финиковой пальмы зелены,
зелень не приносит пользы,
если корень испорчен.
Если же ветвь не имеет листьев,
но корень крепок,
сотни листьев протянут в конце концов свои руки.

Преобладание Милости над Гневом существует,
это так, о юноша:
прощение довлело в природе Господа от века.
А его избранные служители по необходимости обладают
той же предрасположенностью:
их водяные мешки наполнены водой Истока.
Посланник Бога и мистический Наставник сказал,
что люди следуют по стопам своих предводителей.

Утренняя заря - малое воскрешение.
Искатель убежища, посуди, основываясь на этом,
каким будет воскрешение великое.

Разве пишут по тому месту,
которое уже было исписано,
или сажают росток туда, где растет другой?
Нет, ищут чистый лист бумаги
и сеют зерно, где не было посеяно.
Брат, будь голой землей, будь чистым листом бумаги,
которой не коснулись письмена,
чтобы тебя могло облагородить перо откровения'
и дабы Благодатный мог посеять в тебе зерно.

'Коран 68:1

Если бы не было любви,
как бы тогда могло быть существующее?
Как бы хлеб соединялся с тобой и поглощался?
Хлеб становится тобой благодаря твоей любви и аппетиту,
а как же иначе хлеб получил бы доступ к твоему живому духу?
Любовь превращает безжизненный хлеб в дух:
она может дух тленный преобразить в дух вечный.

В видении Любви страха нет и на волосок;
по закону Любви все предлагается в жертву.

Хотя твоя жизнь почти прошла,
данное мгновение - ее корень.
Если ему не хватает влаги, полей его водой раскаянья.
Дай Живой Воды корню твоей жизни,
чтобы древо твой жизни расцвело.
Этой Водой прощаются прошлые ошибки,
Благодаря этой Воде яд становится сладостным.

Божественная милость заштопала лохмотья,
в которые превратилось одеяние моего благочестия,
и наделила меня раскаяньем,
сладостным, как самое жизнь.
Все зло, содеянное мною,
она изменила в несодеянное,
а несовершенные благочестивые поступки
она истолковала как совершенные.
Она наполнила мое сердце удачей и радостью.
Она вписала мое имя в книгу праведных:
я был обречен на Ад,
а она дала мне Рай.
Когда я восклицал: "Увы", мое "увы" стало веревкой,
спущенной мне в колодец,
теперь и целый мир не в силах вместить меня.
Преславен Ты, Господь!
Нежданно Ты поместил меня вдали от скорби.
Если бы кончик каждого моего волоска вдруг обрел язык,
все равно ту благодарность, что причитается Тебе,
выразить было б невозможно.
Среди всех этих садов и фонтанов я взываю к людям:
"О, если б мои люди знали!"'

'Коран 36:26

Все, что погружается в виноградный сок,
приобретает привкус винограда.
Будь то морковь, или яблоки, или айва, или грецкие орехи,
ты ощутишь в них восхитительный вкус винограда.
Когда твое знание погружено в свет веры,
люди, сбившиеся с пути, обретут с его помощью свет.
Все, что ты говоришь, будет светоносно,
ведь небо не проливает ничего, кроме чистой воды.
Стань подобен небу.
Стань как облако и пролей дождь.
Желоб тоже изливает дождь, но не может дождя произвести.
Вода в желобе одолжена,
вода же в облаке - первозданна.
Твои мысли и рассуждения напоминают желоб,
вдохновение и откровение подобны облаку и небесам.
Дождевая вода создает многоцветие сада,
а из-за желоба возникают раздоры с соседом.

Горы понимания погрузились
в моря воображения и водовороты фантазий.
Горы пристыжены этим потопом;
где безопасное место, кроме ковчега Ноя?
Из-за этих фантазий, прячущихся у дороги Веры,
подобно разбойникам,
последователи истинного Пути
разделились на семьдесят два религиозных толка.

Служи Господу,
и тогда, возможно, ты станешь влюбленным:
преданное служение - способ достичь Любви.
Слуга желает свободы от судьбы,
тогда как Божий влюбленный желает
никогда не быть свободным опять.
Некоторые слуги стремятся к выгоде,
хотят почетные одежды,
почетное одеяние влюбленного - видение Возлюбленного.
Не заключенная ни в речи, ни в слухе,
Любовь - океан,
чью глубину увидеть невозможно.
Капли моря бесчисленны, но и Семь Морей
мелки в сравнении с этим Океаном.

Засунь руку под ковер, будь хитер, чтобы тебя не сглазили.'
Набери полный кулак под ковром и положи деньги
в руку нищего, чей хребет сломлен бедностью.
Отныне одаряй щедро:
давай спрятанный жемчуг каждому, кто этого желает.
Ступай, будь верен словам "Рука Аллаха - над их руками".''
Как Божья Рука, делись хлебом насущным без расчетов.
Прости должникам их долги:
подобно дождю, озелени ковер мира.

'То есть: скрывай, что деньги поступают из Незримого Мира. /Прим. Р.Николсона/
''Коран 48:10

Истинно, голод - царь снадобий:
послушай, прими голод близко к сердцу,
не относись к нему с презрением.
Все несладкое делается сладким от голода,
без голода даже изысканные яства безвкусны.

уповай на Бога,
не давай своим рукам и ногам трястись от страха:
твой хлеб насущный более влюблен в тебя, чем ты в него.
Он влюблен в тебя и таится
лишь потому, что знает о твоей недостаточной
Если б ты был самоотречен,
хлеб насущный
бросился бы в твои объятья, как поступают влюбленные.
Что это за лихорадочная дрожь из-за страха голода?
Уповающий на Бога
накормлен досыта.

Если ты видишь,
что вскипают котлы мыслей,
взгляни с разумением также и на огонь.
Бог сказал Иову: "Я милостиво наделил
даром терпения каждый твой волос.
не обращай так много внимания на свое терпение,
ты насмотрелся на свое терпение.
Теперь взгляни на Меня,
тебе его дарующего".

Истолкование священного текста истинно,
если оно пробуждает в тебе надежду, энергию,
трепетный восторг;
если же оно вызывает нерадивость в служении,
то дело в следующем:
это искажение смысла сказанного,
не подлинное истолкование.
Это речение было дано, чтобы вдохновлять на служение,
чтобы Бог мог взять за руки тех,
кто потерял надежду,
и их спасти.
Спрашивай о смысле Корана только сам Коран
и того, кто поджег свои пустые фантазии и уничтожил их,
кто принес себя Корану в жертву,
низко кланяясь в уничижении,
так что Коран стал сущностью его духа.
Если розовое масло посвятило себя полностью розе,
можешь нюхать либо масло, либо розу - как тебе угодно.

Отвергни любовь людей к тебе
и приучись любить Бога,
ты, имеющий столь высокое мнение о себе.
Ты на самом деле молчаливей ночи,
доколе же ты будешь искать покупателя для своих слов?
Твои слушатели кивают головой в твоем присутствии,
но понапрасну ты тратишь время, стремясь привлечь их к себе.
Ты говоришь мне: "Не завидуй",
но как я могу завидовать тому, у кого ничего нет?
Наставлять никчемных - все равно,
что рисовать на комьях земли.
Обучай себя любви к Богу и духовному зрению -
это нетленно, подобно узору, высеченному в камне.
Твое собственное Я - единственный ученик,
который остается по-настоящему верен тебе.
Все остальные исчезают; где их будешь искать, где?
Пытаясь сделать их начитанными и знаменитыми,
ты разрушаешь себя и растрачиваешь свое знание.
Но когда твое сердце едино с Реальностью,
ты можешь говорить без боязни опустошиться.
Так Божественное повеление " Читай!"' пришло Пророку
со словами: "О праведный, это беспредельный океан,
для которого невозможна неудача".

'Коран 96:1

На стоимость сокровища указывает количество замков,
хранящих его.
Величие цели путника
обозначено замысловатыми изгибами пути,
горными перевалами, которые преодолеть необходимо,
и разбойниками, там засевшими.

Дорогая душа, одна Любовь прекращает споры,
ибо она одна приходит на помощь,
когда ты взываешь о спасении от диспутов.
Красноречие ошеломлено Любовью,
оно не смеет вступить в пререкания,
поскольку влюбленный боится, что если он ответит,
то жемчуг внутреннего опыта выпадет у него изо рта.

Сподвижник Пророка сказал:
"Всякий раз, когда Пророк читал нам стихи Корана,
в то мгновение преизобильности сей избранный Посланник
просил нас о вниманья и почтеньи".
Так бывает, когда птица на голову тебе присела
и душа трепещет от страха, что улетит она.
Не смеешь и пошевелиться, боясь,
что в воздух птица прекрасная взлетит.
Дышать не смеешь, сдерживаешь кашель,
лишь бы не улетела прочь жар-птица.'
А если кто-то обратится к тебе с ласковыми иль горькими
словами, ты приложишь палец к губам,
показывая: "Тс-с!"
Ошеломленность подобна той птице:
она заставляет тебя умолкнуть;
она закрывает чайник крышкой
и наполняет тебя кипением любви.

'В оригинале - хума, мифическая птица, чья тень приносит удачу.

Когда ключ бьет из камня,
камень исчезает в ключе.
После чего никто не зовет его "камнем",
видя всплеск столь чистой воды.
Знай, что эти тела - сосуды,
ценные тем, что Бог изливает через них.

О Скрытый, Ты, кто наполнил мир
от Востока и до Запада Своим сиянием
и кто превыше света Востока и Запада,
Ты - сокровенная основа сознания
открывающая наши потаенные мысли.
Ты - взрывная сила,
которая высвобождает наши запруженные реки и
заставляет их ринуться вперед.

Ты ищешь знания в книгах - что за нелепость!
Ты ищешь удовольствия в сладостях - что за нелепость!
Ты - море постижений, скрытое в капле росы,
ты - Вселенная, таящаяся в теле длиной в полтора метра.

Бог от века делает тайное явным:
поскольку оно вырастает, не сажай дурного зерна.
Дождь, и облака, и огонь, и это солнце испокон веков
выносят на поверхность предметы,
спрятанные в земле.

Если ты ищешь подлинное "Я", оно не станет искателем тебя:
только когда ты умер для себя,
то, что ты ищешь, будет искать тебя.
Если ты жив, как обмывальщик трупов омоет тебя?
Если ты ищешь,
как то, что ты ищешь, отправится на поиск тебя?

Любовь ничего не имеет общего
с пятью чувствами и шестью направлениями.
Ее единственная цель - испытать притяжение,
вызванное Возлюбленным.
Потом, возможно, Бог пошлет соизволение:
тайны, о которых должно быть сказано, будут раскрыты
с красноречием, более соответствующим пониманию,
чем эти тонкие запутанные намеки.
Тайна соучаствует ни с кем иным как знающим тайну;
в ухе скептика тайна - вовсе не тайна.

Ной девятьсот лет продолжал звать свой народ к Богу,
но людское отрицание возрастало с каждым мгновением.
Разве ослаблял он когда-нибудь вожжи речи?
Разве заползал он в пещеру молчания?
Сам себе он сказал:
"Неужели караван возвращается из похода
из-за собачьей возни и лая?
В ясную ночь разве собачий вой
задерживает шествие полной луны?"
Луна отбрасывает свет, а собака лает:
каждый поступает сообразно своей природе.

Четыре стихии - четыре мощных столпа,
держащих крышу этого мира.
Каждый столп - разрушитель другого:
столп, известный нам как вода, разрушает языки огня.
Здание творения стоит на противоположностях,
так что мы все время воюем.
Состояния моего ума и тела взаимно противоположны:
одно противостоит другому по своим воздействиям.
Поскольку я непрестанно сражаюсь с самим собой,
как могу я поступать гармонично
по отношению к кому-то другому?
Побег невозможен, если только Бог не спасет тебя
от этой войны
и не перенесет тебя в единоцветье мира без сражений.
Тот мир процветает вовеки,
поскольку не состоит из противоположностей.

Говорящий слово,
и слышащий слово,
и само слово -
все три становятся духом в конце.

Птица летит к своему гнезду на крыльях.
Крылья для человека - стремление,
В том случае, когда влюбленный загрязнен добром и злом,
не обращай внимания на добро и зло,
обращай внимание только на стремление.

Что есть душа?
Душа - осознание добра и зла,
радование доброте, стенание от боли.
Поскольку сознание есть сокровенная природа
и сущность души,
чем более ты осознаешь, тем более ты духовен.
Осознавание это результат воздействия духа:
всякий, у кого осознания в достатке,
является человеком Бога.

Спаси меня от тюрьмы свободоволия,
о благословенный и долготерпящий Вседержитель!
Одностороннее притяжение на дороге прямой'
лучше, чем двухстороннее растяжение замешательства.
Хотя Ты - единственная цель двух этих путей,
и все же сия двойственность мучительна для духа.
Хотя конечный пункт обоих этих путей Ты один,
все равно битва никогда не похожа на пиршество.
Прислушайся к объяснению, данному Богом в Коране:
"Они отказались его понести".''
Это замешательство в сердце подобно войне.
Когда человек в затруднении, он говорит:
"Хотел бы я знать, что лучше в моей ситуации - то или это".
Когда пребываешь в замешательстве,
страх неудачи и надежда на успех
всегда враждуют друг с другом,
то идя в атаку, то отступая.
От Тебя идут эти перепады и перетечения,
а иначе, о Преславный, мое море было бы спокойно.
Из того же источника,
из которого Ты дал мне замешательство,
сходным образом теперь благосклонно даруй мне ясность.

'Коран 1:6
''Коран 33:72

Самость - заслонка
против ветерка несуществования.

В богатстве нет постоянства: утром оно приходит,
а к ночи развеяно по ветру.
Телесная красота также не важна,
розовощекое личико бледнеет от единой царапины,
нанесенной шипом.
Благородство происхождения мало что значит,
ведь знатные люди падки до денег и лошадей.
Сыновья аристократа нередко позорят отца своими
гнусными поступками.
Не прельщайся и человеком, полным талантов,
хотя он и кажется изысканным:
пусть предостережет тебя пример Иблиса.
Иблис обладал познаниями, но из-за того, что любовь его
была лишена чистоты,
он не увидел в Адаме ничего, кроме
глиняной фигурки.

Бог лишил силы уловки лгунов

Следовать своим желаниям - значит бежать от Бога
и проливать кровь духовности в присутствии Его правосудия.
Мир - ловушка, а желание - наживка:
избегни ловушки и быстро обрати лицо свое к Богу.
Когда ты следуешь Пути,
то обретаешь сотню благословений;
коли идешь в противоположную сторону,
плохи твои дела.
И потому Пророк сказал:
"Советуйтесь с собственными сердцами,
даже если муфтий' наставляет вас в мирских делах".
Откажись от желаний и тем яви Его Милость:
ты узнал на опыте о жертве,
которую требует Он.
Ты не можешь убежать, так будь Его слугою
и перейди из Его тюрьмы в Его розовый сад.
Когда ты постоянно следишь
за своими мыслями и действиями,
ты все время видишь Справедливость и Судью.
Хотя нерадивость может замкнуть тебе глаза,
это, однако, не препятствует сиять солнцу.

'Муфтий - судья.

Если ты съел слишком много меда,
это вызывает жар у тебя, не у кого-то еще.
Заработанное тобой за день
не дают в конце дня кому-то другому.
Из совершенного тобой было ли,
чтобы оно так или иначе не вернулось к тебе?
Какое зерно ты посадил,
а пища не пришла к тебе обратно?
Твои поступки, порожденные твоим телом и душой,
цепляются за твою рубашку, как твой собственный ребенок.
В мире незримом этот поступок
обретает форму, соответствующую его природе.

Разве не слышал ты стих:
"Эта жизнь - лишь игра и забава"?'
Ты добро свое промотал,
и страх внутри нарастает.
Одежду свою ищи,
пока не настала ночь;
в пустых разговорах день понапрасну не трать.

'Коран 47:36

Тот, кто с радостью отправляется в путешествие,
если он путешествует со спутниками,
продвигается в сто раз быстрее.
Хотя осел мало чувствителен,
даже осел приходит в радостное настроение, о дервиш,
в компании сотоварищей того же рода,
и в результате обретает большую силу.
Для осла, идущего в одиночку и вдали от каравана,
дорога в сто раз длиннее из-за усталости.
Насколько же больше он страдает от понуканий и плети
ради того, чтоб пересечь пустыню самому!
Этот осел как бы говорит тебе: "Внемли!
Не странствуй в одиночку подобным образом,
если ты не осел!"

Непоколебимость сердца необходима для достижений,
и у того, кто тверд в дружбе, нет недостатка в друзьях.
Будь непоколебимым другом, чтобы иметь друзей без числа,
ведь без друзей ты беспомощен.
Волк обычно хватает свою добычу в тот момент,
когда годовалая овца отбилась от стада.

Друзья, Возлюбленный перекрыл все выходы:
мы - хромой олень, а Он - охотящийся лев.
Мы загнаны в угол свирепым и кровожадным львом,
что нам остается? - только сдаться.
Этот Возлюбленный - как солнце, не спит и не ест.
Он лишает дух сна и обрекает на голод, говоря:
будь Мной,
или единым со Мной по природе,
чтобы, когда Я явлю Себя,
ты мог узнать Мой Лик.
И если бы ты не знал его в предсуществовании,
отчего бы ты пребывал в такой агонии?
Ты был землей, а теперь ты стремишься,
чтобы тебя расшевелила духовная жизнь".
Возлюбленный уже наделил дарами
из внепространственного мира,
а иначе с чего бы ты постоянно устремлял туда взгляд?

Любовь и репутация, о брат,
не пребывают в гармонии:
не стой у двери репутации, если ты влюбленный.

Ты - мое лицо; неудивительно, что я Тебя не вижу.
Такая близость - наводящая тайну завеса.
Ты - мой разум; неудивительно, что я Тебя не вижу,
ведь мысли так запутаны.
Ты ближе ко мне, чем моя шейная артерия.

Корабль самосознания, когда разбит вдребезги,
становится подобным солнцу на голубом небосводе.
Из-за того, что ты не умер, твоя агония затягивается,
исчезни на рассвете, о свеча Тираза!
Знай, что Солнце мира скрыто, пока видны наши звезды.
Замахнись на самого себя булавой,
разбей свой эгоизм на куски,
ведь телесное зрение подобно вате в твоих ушах.

Пророк благих вестей сказал, выражаясь символически:
"Умри прежде, чем ты умрешь, о благородный,
как и я умер до смерти
и принес сие напоминание из Запредельного".
Стань воскрешением духа,
чтобы ты мог испытать воскрешение.
Это становление необходимо для прозрения и постижения
подлинной природы чего-либо.
Пока ты не стал им, ты не узнаешь его полностью,
будь то свет или тьма.
Если ты станешь Разумом,
то познаешь Разум в совершенстве;
став Любовью, познаешь светящий фитиль Любви.

Каждый в этом мире, будь то мужчина или женщина,
умирает и постоянно переживает агонию смерти.
Считай, что их слова это последние наставления,
которые отец дает сыну.
Таким образом сочувствие и сострадание
могут возрасти в твоем сердце,
а корень ненависти и зависти может быть отрублен.
Смотри на своих близких с такой направленностью,
чтобы твое сердце сгорало от жалости
к их смертельной агонии.
Все, что прийти должно, придет;
полагай, что оно уже настало,
считай, что друг твой уже
испытывает смертельные муки, теряет жизнь.
Если своекорыстные побуждения не дают тебе это осознать,
вырви их из своего сердца.
Если же ты не можешь их вырвать,
знай, что в каждом, ощущающем свое бессилие,
есть свой Обессиливатель.
Бессилие - цепь, которой тебя приковали,
ты должен открыть глаза и узреть Того,
кто приковывает цепью.

Золото - капитал, необходимый для базара этого мира;
в мире грядущем капитал - любовь и два глаза, мокрые от слез.

Если не видишь ты скрытой Реки,
узри, как постоянно вращаются звезд водяные колеса.
Если небеса, не зная покоя, движимы Любовью,
ты, сердце, не требуй отдыха - будь кружащейся звездою.
Думаешь, Господь позволит тебе ухватиться за ветку?
За что бы ты ни уцепился, Он это сломает.
Пред Богом - все подобно мячу,
смирись перед Ним и склонись пред Его битой.
Как могло бы ты, о мое сердце,
будучи лишь одной из ста миллиардов частиц,
не пребывать в беспрестанном движении
по повелению Любви?

Ученик подобен новой луне,
в действительности не отличающейся от луны полной:
ее кажущееся несовершенство -
признак постепенного увеличения.
Ночь за ночью молодая луна дает уроки постепенности.
Она говорит взвешенно: "О торопливый,
только шаг за шагом можно взойти на крышу".
Умелый повар держит котел на медленном огне;
жаркое, приготовленное в безумной спешке, никому не нужно.

Прекрати болтовню!
Как жаль, что ты не знаком
с внутренней тишиной!
Пошлифуй сердце день или два,
сделай это зеркало книгой размышления.

Не жалуйся на страдание,
ибо оно - размеренно скачущий конь,
несущий тебя в несуществование.

В каждой лавке - разные товары;
"Маснави"' - лавка духовной нищеты, сын мой.
В сапожной мастерской - мягкие кожи;
если увидишь там дерево - оно лишь колодка для сапога.
У драпировщиков в лавке шелк
и серовато-коричневая материя;
если есть там железо, то для измерения длины.
Наше "Маснави" - лавка Единства,
все, что увидишь там, кроме Единого Бога, лишь идол.

'"Маснави"- книга Руми, переводы из которой здесь представлены.

Друг - твое прибежище и поддержка на Пути.
Если ты всмотришься, то увидишь, что Друг и есть Путь.

Неси свои пожитки по направлению к молчанию:
когда ты ищешь знамения Пути,
не превращай себя в центр внимания.
Пророк сказал: "Знай, что среди моря треволнений
мои Сподвижники подобны путеводным звездам".
Устреми свой взгляд на звезды и ищи Путь;
речь мешает видению, храни молчание.

Слушатель дает возможность красноречию проявиться.
Энтузиазм и энергия учителя
исходят от ребенка, которого он учит.
Когда арфист, играющий на двадцать четыре лада,
не находит внемлющего уха,
его арфа превращается в тяжелую ношу,
никакая песня не приходит в голову;
его десять пальцев перестают работать.
Если бы не было ушей,
способных получить послание из Незримого,
ни один из пророков не принес бы Откровение с Небес.
И если бы не было глаз, зрящих Божье творение,
ни небо не вращалось бы,
ни земля не улыбалась бы плодородием своей зелени.
Провозглашение лалака' означает,
что все дело сотворения -
ради зрящих глаз
и зрящего.

'Лалака - "Если бы не ты". Имеется в виду хадис кудси:
"Если бы не ты, о Мохаммад, Я бы не сотворил миров".
Хадис кудси - предание о речах и деяниях Пророка, в котором Бог говорит от первого

Терпение, проявленное по отношению к недостойному,
есть способ полировки для достойного:
везде, где есть сердце, терпение очищает его.

О, сколь часто знание и сообразительность
становятся так же смертоносны для путника,
как демоны или разбойники!
Большинство тех, кому суждено быть в Раю,
имеют простой ум,
так что им удается избежать беды философствования.
Сорви с себя бесполезное знание и тщеславие,
чтобы в каждое мгновение Божье милосердие
могло снизойти на тебя.
Хитроумие - противоположность скромности и смирения:
откажись от хитроумия и сделай своим спутником простоту.
Знай, что хитроумие - это ловушка,
способ добиться победы и удовлетворить честолюбие.
Зачем тому, кто чист в своей преданности, желать хитроумия?
Хитроумные довольствуются изобретательными уловками;
простаки оставляют все изобретения,
чтобы обрести покой в Изобретателе.

В мире существуют невидимые лестницы,
ведущие шаг за шагом к вершине небес.
Есть разные лестницы для каждой общины,
иное небо для каждого пути.
Один не ведает о делах другого в этом просторном царстве,
которое не имеет ни начала, ни конца.
Этот удивляется тому в недоумении, почему он счастлив,
тогда как тот поражается этому и спрашивает,
почему он удивлен.
Земля Аллаха пространна:'
каждое дерево вырастает из определенной почвы.
Листья и ветви деревьев распевают хвалу Богу:
"Что за славное царство! Какой простор!"
Соловьи порхают вокруг цветущей завязи,
призывая: "Дайте нам того, что испили вы".

Коран 39:10.

Поскольку сияющая истина есть причина
сердце не успокоится от лживых слов.
Ложь - как соломина, а сердце - как рот:
соломину не запрятать во рту.
Пока она во рту, человек, раздраженный ею, шевелит языком,
чтобы избавить свой рот от нее.

Что есть справедливость?
Поместить предмет в надлежащее место.
Что есть несправедливость?
Поместить предмет в неподходящее место.
Ничто не напрасно из сотворенного Богом,
будь то злость или терпеливость,
искренний совет или же вероломство.
Ни одна из этих вещей не является абсолютно благой,
и ни одна из них не зла абсолютно.
Польза или вредоносность каждой зависит
от конкретного случая:
по этой причине знание необходимо и полезно.
О, многие из наказаний, которые выпадают на долю бедняги,
являются большей наградой, чем дары хлеба и сладостей.
Ведь сладости, поедаемые не по сезону,
приводят к выделению желчи,
тогда как затрещины очищают его от зла.
Отвесь бедолаге затрещину по сезону,
это спасет его от обезглавливания в будущем.

Бог не сотворил ни на земле, ни на небесах
ничего более таинственного, чем Человек.
Бог раскрыл тайны всех вещей, как влажных, так и сухих,
но Он наложил печать на таинство духа:
"Дух от повеления Господа".'

'Коран 17:87

Было ли, чтоб мыши ходили в атаку?
Их душам не хватает собранности.
Внешняя собранность бесполезна;
вслушивайся, проси Создателя о собранности духа.
Собранность не возникает из простого собрания тел:
знай, что тело, как и слава, пусто, подобно воздуху.

Мохаммад, Печать Пророков, передал речение
вечносущего и вечноживого Господа:
"Я не заключен ни в небесах, ни в пустоте,
ни в возвышенных умах и душах;
но я заключен, в качестве гостя, в сердце подлинно верующего'
без ограничений, или определений, или описаний,
так что благодаря посредничеству этого сердца
все, находящееся вверху и внизу,
способно получать от меня способности и дары.
Без такого зеркала ни земля, ни время
не вынесли бы созерцания Моей красоты.
Я повелел скакуну Моей милости обскакать два мира.
Я сотворил обширное зеркало".
Из того зеркала каждое мгновение появляются пятьдесят
свадебных празднеств; смотри внимательно в зеркало,
но не проси меня описать его.

'Хадис кудси.

отвори окно, выходящее на Бога,
и возрадуйся, глядя на Него через проем.
Дело любви - создать это окно в сердце,
ведь грудь озаряется красотой Возлюбленного.
Вглядывайся неустанно в лицо Возлюбленного!
это тебе по силам, друг мой!

Проси у Бога жизнь, наполненную любовью,
не клянчь животную душу.
Проси его о пище духовной, не выпрашивай хлеба.
Знай, что мир сотворенных существ подобен
чистой прозрачной воде,
в которой сияют атрибуты Всемогущего.
Их знание, их справедливость и их сострадание
подобны небесной звезде, отраженной в проточной воде.
Цари - это театр для проявления Божьей царственности;
мудрые - зеркала Божественной мудрости.
Поколения сменились; это новое поколение.
Луна все та же, но вода - не та вода.
Справедливость все та же и ученость - та же ученость,
но были вытеснены те, кто пришел ранее.
Сменяются поколения за поколениями, о владыка,
но сии Божественные атрибуты неизменны и вечны.

Когда человек видит в воде отражение яблок,
и их вид наполняет его подол настоящими яблоками,
как может быть то, что он видел в реке, фантазией,
когда сотня мешков наполнилась его видением?
Не обращай внимания на тело
и не поступай как те, которые
глухи, немы, слепы - они и не разумеют.'

'Коран 2:171

В этом разрушенном монастыре тот, у кого в глазах двоится,
постоянно перемещается из одного угла в другой.
О ты, говорящий себе: "Благо, которое ищу,
можно найти там",
если ты обретешь пару глаз, способных распознать Бога,
то увидишь, что все пространство обоих миров
наполнено Возлюбленным.

Благодарность по отношению к благодетелю -
это, несомненно, то же,
что и благодарность по отношению к Богу,
поскольку это была божественная милость,
вызвавшая благодеяние.
Неблагодарность по отношению к дающему -
это неблагодарность по отношению к Богу,
ибо, несомненно, право быть одаренным
дается по Божьему праву.
Всегда благодари Бога за его щедроты
и всегда благодари и восхваляй Мастера.
Хотя материнская нежность исходит от Бога,
все равно священный долг и достойная задача -
служить матери верно.

Твоя благодать - пастырь всех сотворенных,
охраняющий их от волка боли;
она - любящий пастух, как и Божье перо, Моисей.
От него овца убежала; Моисей износил свои башмаки
и ноги стер до волдырей, пока следовал за ней.
Он продолжал поиск, пока не наступила ночь; с
тадо меж тем исчезло из виду.
Потерявшаяся овца была слаба и измучена.
Моисей отряхнул с нее пыль
и гладил ее рукой по спине и голове,
лаская ее с материнской любовью.
Ни грана раздражения иль злости;
ничего, кроме любви, и жалости, и слез!
Он сказал овце: "Я понимаю,
что тебе от природы не свойственно
испытывать жалость ко мне,
но почему твоя природа проявила
такую жестокость к себе самой?" В
это мгновение Бог объявил ангелам:
"Сей человек способен быть пророком".

Гончар работает над кувшином, чтобы придать ему форму;
как может кувшин расшириться
или стать длиннее сам по себе?
Дерево постоянно находится в руке плотника;
как иначе оно может быть разрублено и как оно получит
надлежащую форму?
Кожаный бурдюк для воды - рядом с водоносом, о сведущий,
как иначе его можно наполнить или опустошить?
Каждое мгновение ты наполняешься и опустошаешься:
знай же, что ты - в Его творящих руках.
В тот день, когда повязка спадет с твоих глаз,
как неистово будет Творец восхищаться своим творением!

Если что-либо, кроме Бога, явлено тебе,
это результат Его наваждения;
а если все, что не есть Бог, исчезает из поля зрения,
это результат того, что Он пробуждает тебя к реальности.

О море блаженства! О Ты,
хранящий запредельные формы сознания в нерадивом!
Ты сохраняешь пробужденность в состоянии сна;
Ты прикрепил владычество над сердцем
к состоянию того, кто потерял сердце.
Ты скрываешь богатство в приниженной бедности;
Ты прицепляешь ожерелье изобилия
к железному ошейнику скудости.
Противоположность таится в противоположности:
огонь спрятан в кипящей воде.
Восхитительный сад спрятан в огне Нимрода;'
Доход умножается от раздачи и трат -
так сказал царь процветания, Мохаммад:
"О обладатели богатств, щедрость - прибыльное занятие".
Богатства никогда не уменьшались от пожертвований:
поистине, благотворительность -
превосходное средство увеличить свое состояние.

'Нимрод - гонитель Авраама, упоминаемый в Коране.

Благотворительность - хранитель твоего кошелька;
молитвы - пастырь, оберегающий тебя от волков.
Сладкий плод таится под ветвями и листьями:
вечная жизнь скрыта в смерти.

Несравненный Бог сделал все шесть направлений театром
для показа своих знамений ясновидящим,
так что на какое бы животное или растение они ни взглянули, -
те кормятся на лужайках божественной Красоты.
И он так сказал мистическим сподвижникам:
"Куда бы вы ни обратились, там лик Аллаха".'
Если, жаждая, ты пьешь воду из чаши,
ты зришь в воде Бога.
Тот, кто в Бога не влюблен,
видит собственный образ в воде, о проницательный;
но поскольку образ влюбленного исчез в Возлюбленном,
кого он может узреть в воде? Скажи-ка мне это!

'Коран 2:115

Любовь - мед для взрослых и молоко для детей.
Для каждого судна она последний топящий судно тюк.

То ты падаешь с горы, то валишься в реку,
то тебя несет в эту сторону, то в другую.
О искатель мирского положения,
ты никогда не найдешь проводника,
а если найдешь, то отвернешься от него,
говоря: "Я уже прошел сто верст по этой дороге,
а теперь этот наставник говорит, что я сбился с пути.
Если я прислушаюсь к этому чудаку,
мне придется начать путешествие заново
под его руководством.
Я жизнь посвятил этому странствию
и продолжу его, что бы там ни было.
Ступай прочь, о учитель!"

Настоящее богатство и торный путь к успеху
обнаруживаются в том деле,
которое приходит к тебе после полного поражения
и уничижения.
Откажись от дела, не обладающего реальностью:
прислушайся, старый осел, найди себе пира!'
Пусть никто, кроме пира, не будет твоим владыкой
и кормчим! -
не старик вращающихся небес, батюшка-время,
а пир праведного наставничества.
Вот что требуется: смирение себя,
а не долгие труды; бесполезно метаться в заблуждении.
Отныне я не буду искать пути к высшим небесным сферам:
я буду искать пира, я буду искать пира, пира, пира!
Пир - это лестница в Небо:
что заставляет стрелу лететь? - Лук.

'Пир - букв. "старец". Суфийский мастер-наставник.

Искатель сказал сам себе:
"Если б я знал подлинную природу пребывания в Боге,
разве я бы отправился на поиски Его?
Но это знание неотъемлемо от странствия:
это знание не приобретается размышлениями,
как бы проницательны они ни были".

Унаследованное богатство не остается постоянным
в руках владельца,
поскольку оно рассталось с умершим против своей воли.
Наследнику оно легко досталось,
и потому он не знает его ценности;
он не поспешал на работу и не трудился,
чтоб заработать его.
О человек, ты не ведаешь ценности своей собственной души,
поскольку по Своей щедрости Бог дал ее тебе без платы.

Пророк сказал, что подлинно верующий подобен лютне,
которая исторгает музыку лишь когда пуста.
Как только она наполняется, менестрель откладывает ее.
Не наполняйся,
ибо сладостно прикосновение Его руки.
Опустошись и пребывай счастливо меж двух Его пальцев,
ибо "где" опьянялось вином "нигде".

Сердце успокаивается от слов истины,
как жаждущий обретает покой благодаря воде.

Страсть превращает старое снадобье в новое.
Страсть обрубает ветвь утомления.
Страсть - обновляющий эликсир,
откуда взяться усталости, когда присутствует страсть?
О, не вздыхай тяжело от изнеможения,
ищи страсть, страсть, страсть!

Как мудро было то, что Объект всех желаний
заставил меня покинуть с радостью мой дом
для выполнения дурацких поручений,
так что я, на самом деле, торопился утратить путь
и с каждым мгновением все удалялся от того, что я искал.
И затем Бог в Его благодетельности
сделал само это блуждание
способом найти верную дорогу и обрести богатства!
Он делает потерю пути - путем к истинной вере;
Он превращает заблуждение в поле,
на котором пожинают праведность,
так что ни один из праведников не обходится без страха,
и ни один из изменников не остается без надежды.
Благодетель вложил противоядие в яд,
так что можно сказать, что Он - Господь потаенной благодати.

Дела, которые являются завесой,
мешающей узреть Твое лицо,
представляют собою саму сущность безделья,
хотя и зовутся делами.

Оставь эти хитроумные интриги на некоторое время:
живи свободно несколько мгновений, пока не умер.

Скрывай погрешности других,
дабы сокрытие твоих собственных грехов
могло быть даровано тебе.

Исчезновение влюбленных
ведет их к возрастанию в духе:
подобно луне, лицо влюбленного
наполняется сиянием
по мере того, как растворяется он.

Это сражение Любви разгорается все жарче
с каждым мгновением.
Источник жара находится за пределом
пространственного мира:
семь Адов - лишь дым, поднимающийся
над искрами этого огня.
По этой причине, о искренний,
горение Любви тушит Ад.
Ад говорит верующему: "Проходи побыстрее,
а не то мой огонь разрушится в твоем пламени".
Узри, как дыхание Любви растворяет неверие, серу Ада!
Быстро вверь свою серу этой страсти Любви,
чтоб ни Ад, ни его искры напасть на тебя не могли.
Рай тоже говорит верующему: "Пролетай подобно ветерку,
а не то все, чем я владею,
перестанет пользоваться спросом.
Ты владеешь стогами,
а я лишь подбираю колосья после сбора урожая.
Я только идол, а ты исток".
И Ад и Рай трясутся от страха, завидев человека веры:
ни тот, ни другой не ощущают себя в безопасности
в присутствии истинно верующего.

Это путешествие - верхом на лошади до самого моря,
но после тебе необходима деревянная лошадь.'
Деревянная лошадь бесполезна на сухой земле,
она везет только тех, кто странствует по воде.
Деревянная лошадь - мистическое молчание:
это молчание наставляет мореходов.
Каждый из этих молчащих и наводящих на тебя тоску
исторгает на самом деле крики неземной любви.
Ты говоришь: "Хотел бы я знать, отчего он молчит";
он говорит сам себе: "Как странно! Где его ухо?"


Цветы, распускающиеся на растениях,
живут лишь мгновение;
цветы, вырастающие из подлинного разума, свежи всегда.
Земные цветы поникают,
но цветы, расцветающие в сердце - что за радость!
Знай, что все замечательные науки, известные нам -
лишь два или три букета из Сада.
Мы посвящаем себя этим двум или трем,
поскольку захлопнули для себя дверь Сада.
Как жаль, о дорогая душа,
что из-за твоей жадности к хлебу
такие восхитительные ключи
продолжают выпадать из твоих рук.

Бог придает земным вещам определенный цвет,
разнообразие и цену,
и это заставляет людей по-детски спорить из-за них.
Когда кусок теста выпечен в форме верблюда или льва,
эти несмышленыши нетерпеливо грызут от жадности ногти.
И лев, и верблюд превращаются в хлеб во рту,
но бесполезно говорить об этом детям.
Несомненно, существует окно между сердцем и сердцем.




Суфийские тексты Tue, 17 Mar 2009 17:27:08 +0000
Саади. ПОЭЗИЯ http://fway.org/sufism-44/69-2009-03-17-11-36-57/362-2009-03-17-17-25-30.html * * *

Должен юноша скитаться, чтобы в бурях он возрос,
Суфий душу не откроет, не упившись кровью лоз.

Строгий старец – на молитве, ринд – в квартале кабаков.
Так задумал их Всевышний, одинаков будет спрос.

Если завтра все созданья притекут на Божий суд,
Буду ждать я снисхожденья в сонме льющих реки слез.

Соловей, ты зарыдаешь, и с тобой восплачу я,
Ибо ты влюбился в розу, я же – в ту, что краше роз.

Простодушно изумится кипарису над ручьем
Не видавший кипариса, что украсил кровли скос.

Ты еще того дождешься, чтоб на улице ее
Незаметно, в день обычный, в жертву я себя принес.

Как душа – в постылом теле, в сердце раненом – любовь,
Брань из этих уст – мне в радость... Кто же так сладкоголос!

Если знать меня не хочешь, я в отчаянье взмолюсь,
Чтоб тебе мое посланье бурных вздохов смерч донес.

Непроглядна ночь влюбленных, и надежда им нужна,
Что прольется луч рассвета, что иссякнет ярость гроз.

Саади, ну кто же ищет перлы в глубине морской?!
В пасть чудовища ты вступишь, коль захочешь их всерьез.


Благословенна и светла пора влюбленных, миг весны,
Когда благоухает сад и песни соловья слышны.

Когда влюбленные сидят лицом к лицу, глаза в глаза,
И гул завистников умолк средь глубочайшей тишины.

Вот, как фисташка в скорлупе, – два тела под одной каба!
Ты видишь: воротом одним две головы окружены!

О, как наказаны враги! Для них довольно и того,
Что им влюбленные – вдвоем, неразлученные – видны.

Ты долю времени, как все, от жизни получил мирской,
Так обездоленным не будь, мудрец, в потоке быстрины!

Когда постиг, что из тебя не выйдет пастыря вовек,
Ты отпусти овец к волкам, не будет за тобой вины.

Веселых риндов полюбив, им никогда не изменю,
Мне эти пьяницы милей, чем проповедники-лгуны.

И все, кто близок и далек, пусть что угодно говорят,
Я их злословие презрел, и осужденья мне смешны.

Прелестниц сладкие уста умеют скрытно похищать
Всю стойкость, что была вчера надежней каменной стены.

Пришел я на желанный пир, средь благородной черни сел.
Вот изреченья мудрых смысл: здесь книгочеи не нужны.

Кто от болезни Саади найдет лекарство на земле?
Ведь знаменитые врачи от этих поисков больны!

Перевод М.Синельникова

Сладкий сон под утро расставанья
Держит путника, в дорогу не пускает.
Кто ни явится, свое затеет строить зданье,
А потом уйдет, другому место оставляя.

Тот уже свои пустые строит планы,
Те, что так и не удастся завершить.
Не бери себе друзей непостоянных.
Что с предателями дружбу заводить?!
Все уйдут. Уйдут хорошие, плохие.
Выиграл, кто жить достойно смог.
Здесь припас готовь в дорогу. До могилы.
После некому нести. Готовься впрок.

Жизнь – как снег, а солнце жарко припекает,
Чуть осталось. Путник все никак не соберется.
Кто с пустыми на базар пошел руками,
Тот, боюсь, не с полным поясом вернется.

Кто незрелым съесть готов все, что посадит,
В жатву колос не найдет, как ни старайся.
Сердцем всем сумей принять совет Саади:
Вот он – Путь; так будь мужчиной, отправляйся!

Перевод И. Бугаева

Гробница Саади

Дыхание жизни уносится с каждой минутой,
Как я полагаю, уже остается немного.
О, ты, чьи полвека во сне протекли беспробудном,
Ты что же, за эту неделю все сделать собрался?
Позор, коль уходишь, работы не выполнив трудной.
Уже барабаны гремят, подгоняют в дорогу,
А груз твой на месте лежать без движенья остался.

Из тучи капля долу устремилась
И, в волны падая, смутилась:
«Как я мала, а здесь простор такой…
Ничто я перед бездною морской!»
Она себя презрела, умалила
Но раковина каплю приютила;
И перл, родившийся из капли той,
Царя венец украсил золотой.
Себя ничтожной капля та считала
И красотой и славой заблистала.
Смиренье – путь высоких мудрецов,
Так гнется ветвь под тяжестью плодов.


Встань, подойдем! Если ноша тебя утомила –
Пособит тебе наша надежная сила.
Не сидится на месте и нам без тебя,
Наше сердце в себе твою волю вместило.
Но теперь сам с собой в поединок вступай!-
Наше войско давно уж оружье сложило.
Ведь судилище верных досель никому
Опьянение в грех и вину не вменило.
Идол мира мне преданности не явил,-
И раскаянье душу мою посетило.
Саади, кипариса верхушки достичь –
Ты ведь знал-самой длинной руки не хватило!

* * *

О роднике спроси того, кто знал пустыни желтый ад,
А ты что знаешь о воде, когда перед тобой Евфрат?

О яр, моя сахибджамал! Красавица моя, о яр!
Когда ты здесь – я как роса, а нет тебя –
я словно яд…
Омиде ман, омиде ман – надежды, чаянья мои!
Хоть мы с тобой разлучены, но наших душ 
не разлучат.

Ман на дидам, не видел я, на шоиндам, не слышал я,
Чтобы затмили где-нибудь твоих очей горящий взгляд.

Глухая ночь моих надежд вдруг освещается тобой,
Ба субхе руе то башад, как будто блещет звездопад…

Каманде ман – страшусь тебя. Калиде ман
зову тебя.
Ты – мой капкан и ключ к нему, ты – мой восход
и мой закат.

О, сколько раз, моя краса, о яр, моя сахибджамал,
Испепелишь и вдруг опять переселишь
в свой райский сад!
Я обоняю запах роз – курбане зольфе то башам!
Мою любовь и жизнь мою я, дорогая, ставлю в ряд.

Бывало, мир я мог воспеть, омиде ман, омиде ман!
Но вот уж год – утратил гуд моих касыд певучий лад.

Зе чашме дустам фетадам – с глазами друга
разлучась, –
На произвол души врага я пал, бессилием объят.

Авах! Газели Саади не тронут сердца твоего…
Но если птицам их спою – от боли гнезда завопят!


О справедливости, мудрости и рассудительности

Ануширван, когда он умирал,
Призвал Хормуза и ему сказал:

«Покинь чертоги мира и покоя,
Взгляни, мой сын, на бедствие людское!

Как можешь ты довольным быть судьбой,
Несчастных сонмы видя пред собой?

Мобеды оправданья не отыщут,
Что спит пастух, а волки в стаде рыщут.

Иди пекись о нищих, бедняках,
Заботься о народе, мудрый шах!

Царь — дерево, а подданные — корни.
Чем крепче корни, тем ветвям просторней.

Не утесняй ни в чём народ простой.
Народ обидев, вырвешь корень свой.

Путём добра и правды, в божьем страхе
Иди всегда, дабы не пасть во прахе.

Любовь к добру и страх пред миром зла
С рождения природа нам дала.

Когда сияньем правды царь украшен,
То подданным и Ахриман не страшен.

Кто бедствующих милостью дарит,
Тот волю милосердного творит.

Царя, что людям зла не причиняет,
Творец земли и неба охраняет.

Но там, где нрав царя добра лишён,
Народ в ярме, немотствует закон.

Не медли там, иди своей дорогой,
О праведник, покорный воле бога!

Ты, верный, не ищи добра в стране,
Где люди заживо горят в огне.

Беги надменных и себялюбивых,
Забывших судию, владык спесивых.

В ад, а не в рай пойдёт правитель тот,
Что подданных терзает и гнетёт.

Позор, крушенье мира и оплота —
Последствия насилия и гнёта.

Ты, шах, людей безвинно не казни!
Опора царства твоего они.

О батраках заботься, о крестьянах!
Как жить им в скорби, нищете и ранах?

Позор, коль ты обиду причинил
Тому, кто целый век тебя кормил».

И Шируйэ сказал Хосров, прощаясь,
Навек душой от мира отрекаясь:

«Пусть мысль великая в твой дух войдёт.
Смотри и слушай, как живёт народ.

Пусть в государстве правда воцарится, —
Иль от тебя народ твой отвратится.

Прочь от тирана люди побегут,
Дурную славу всюду разнесут.

Жестокий властелин, что жизни губит,
Неотвратимо корень свой подрубит.

Ушедшего от тысячи смертей
Настигнут слёзы женщин и детей.

В ночи, в слезах, свечу зажжёт вдовица —
И запылает славная столица.

Да, только тот, который справедлив,
Лишь тот владыка истинно счастлив.

И весь народ его благословляет,
Когда он в славе путь свой завершает.

И добрые и злые — все умрут,
Так лучше пусть добром нас помянут».

Пер. В.Державина

Еще из Бустана:

Дервиш, придя в суфийскую обитель,

Поведал : «Жил в Йемене повелитель .

Он счастья мяч перед собою гнал,

Он равных в щедрости себе не знал .

Весенней тучей над землей вставал он,

На бедных дождь дирхемов изливал он .

Но он к Хатаму не приязнен был 

С насмешкой о Хатаме говорил :

«Кто он такой? Мне он до кучней тени !..

Нет у него ни царства, ни владений !»

Вот царь Йемена небывалый пир,

Как говорят, на весь устроил мир .

Вдруг раздалось Хатаму славословье,

Все гости стали пить его здоровье .

И зависть омрачила дух царя,

Раба он кликнул, злобою горя :

«Иди найди и обезглавь Хатама !

Со мною в славе спорит он упрямо».

В степь, где Хатам в ту пору кочевал,

Подосланный убийца поскакал .

И некий муж, как бы посланник бога,

Раба – посланца повстречал дорогой .

Сладкоречив тот муж, приветлив был,

Гонца к себе в шатер он пригласил .

Его в степи безлюдно обласкал он,

Вниманием его очаровал он .

А утром молвил : «Добрый гость, прости,

Но все ж у нас останься, погости !»

А тот в ответ : «Промедлить ни мгновение

Нельзя!.. Дано мне шахом поручение !»

Сказал хозяин : «Тайну мне открой .

Я помогу тебе, пойду с тобой !»

«О, благородный муж ! – гонец ответил . -

Ты доблестен, и тверд, и духом светел,

Ты тайну нашу сохранишь. Так знай,

Хатама я еще в становье Тай .

Хоть муж Хатам прославлен во вселенной,

Убить его велел мне шах Йемена .

О, добрый друг! Мне милость окажи,

Дорогу мне к Хатаму укажи ! »

Хозяин рассмеялся : «Меч свой смело

Бери, руби мне голову от тела .

Ведь я – Хатам. Пусть я хозяин твой,

Я поступлюсь для гостя головой !»

Когда Хатам склонился добровольно

Под меч, посланец издал крик невольно .

Не в силах от стыда поднять зениц,

Перед Хатамом он простерся ниц 

И, руки на груди сложа покорно,

Сказал : «Когда бы умысел позорный

Исполнил я и вред тебе нанес,

Не человек я был бы, гнусный пес !»

И встал он, и, поцеловав Хатама,

Через пески в Йемен пустился прямо .

Султан Йемена меж бровей его 

Прочел, что тот не сделал ничего .

«Где голова? – спросил . – Какие вести

Ты привез мне? Скажи во имя чести!

Быть может, в поединок ты вступил

И у тебя в бою не стало сил?».

Посланец пал на землю пред владыкой

И так ответил : «О, султан великий !

Хатама видел я. Среди людей

Он всех великодушней и мудрей .

В нм доблесть, мужество и благородство,

Ему дано над всеми превосходство .

Груз милостей его сломил,

Великодушьем он меня сразил !»

Все рассказал гонец. Ему внимая,

Йеменский царь восславил племя Тая.

И щедро наградил султан посла ...

Хатаму щедрость свойственна была,

Как солнцу – свет, цветам – благоуханье .

Хатаму славу принесли деяния .

(Перевод В. Державина)

* * *


Я влюблен в эти звуки, в этот сердце мне ранящий стон .

Я беспечен ; и день мой проплывает неясно, как сон .

Ночи... Ночи бессонные в ожиданье моей светлоокой,

Но тускнеет пред нею свет, которым весь мир озарен .

Если вновь приведется мне лицо ее нежное видеть -

Сам себя я счастливым буду звать до скончания времен .

Я – не муж, если скрою свою грудь от камней порицанья,

Муж душой своей твердой, как щитом, от копья огражден.

Не изведав несчастий, не достигнешь заветного счастья,

Кто дождался Новруза, стужу зимнюю вытерпел он .

Хоть жнецы были мудры, но Лейли они тайны не знали .

Лишь Меджнум ее ведал, кем был весь урожай их спален .

Сон влюбленных, что верой богатствами мира играет,

Жатвы не собирает, а несметным добром наделен .

Ты другого арканом уловляй! Мы же – верные слуги,

Ведь не нужно стреножить скакуна, что давно приручен .

День вчерашний умчался, ну, а завтра пока не настало .

Саади, лишь сегодня ты и волен в себе, и силен.

(Перевод В. Державина)


Не нужна нерадивому древняя книга познанья,
Одержимый не может вести по пути послушанья.

Пусть ты воду с огнем – заклинания силой сольешь,
Но любовь и терпенье – немыслимое сочетанье.

Польза глаз только в том, чтобы видеть возлюбленной лик.
Жалок зрячий слепец, что не видит кумира сиянье.

Что влюбленному хохот врагов и упреки друзей?
Он тоскует о дальней подруге, он жаждет свиданья.

Мил мне светлый весенний пушок этих юных ланит,
Но не так, как онагру весенней травы колыханье.

В некий день ты пришла и разграбила сердце мое,
Потерял я терпенье, тоска мне стесняет дыханье.

Наблюдай всей душою кумира приход и уход.
Как движенье планет, как луны молодой нарастанье.

Не уйдет, коль прогонишь, – уйдя, возвратится она.
В этом вечном кругу непостижном – ее обитанье.

Не прибавишь ни слова ты в книге печали моей.
Суть одна в ней: твоя красота и мое пониманье.

Саади! О, как долго не бьет в эту ночь барабан!
Иль навек эта ночь? Или это – любви испытанье?

* * *

Из «Гулистана»

Все племя Адамово – тело одно,
Из праха единого сотворено.

Коль тела одна только ранена часть,
То телу всему в трепетание впасть.

Над горем людским ты не плакал вовек, –
Так скажут ли люди, что ты человек?

* * *

В безводной пустыне и жемчуг с ракушкой
Кажутся ценностью равной, единой.

Не все ли равно им, дороги не знающим,
Кисет у них с золотом или же с глиной?

перевод К. Липскерова

* * *


Если в рай после смерти меня поведут без тебя, –
Я закрою глаза, чтобы светлого рая не видеть.
Ведь в раю без тебя мне придется сгорать, как в аду,
Нет, Аллах не захочет меня так жестоко обидеть!

* * *

Тысячекратно идолопоклонник лобзает изваянье бога.
Его кумир гранитный безответен – ни блага от него, ни зла.
А ты не изваяние из камня. Но тверже, холодней, чем камень.
Ведь целовать тебя тысячекратно ты мне позволить бы могла.

перевод В. Державина

Суфийские тексты Tue, 17 Mar 2009 17:20:25 +0000
Хафиз http://fway.org/sufism-44/61-2009-03-15-07-23-41/361-2009-03-17-17-18-23.html  Хафиз



В тех сообщениях о Хафизе (ум.1389), которые содержатся в средневековых поэтических антологиях (тазкире) и историографических сочинениях, достоверные сведения настолько тесно переплетены с вымыслом, что отделить реальные факты от легенды крайне затруднительно, а воссоздать полную биографию поэта практически невозможно.

Полное имя поэта Шамс ад-Дин Мухаммад Хафиз Ширази. Иранцы часто ставят перед его именем уважительное Ходжа (букв, «господин», «учитель», «наставник»). Род его по мужской линии происходил из Исфахана. Семья переехала из Исфахана в Шираз во времена правления династии атабеков Салгуридов Фарса (1148—1270), которые в XIII в. были данниками монголов. Отец поэта Баха ад-Дин стал в Ширазе одним из самых богатых купцов, но рано умер, и семья, оставшись без кормильца, вскоре разорилась. Старшие братья будущего поэта отправились по свету в поисках лучшей доли, а с матерью остался только малолетний Шамс ад-Дин Мухаммад. Не будучи в состоянии прокормить себя и сына, мать отдала ребенка на воспитание в чужую семью. Однако человек, взявший на себя заботу о мальчике, вскоре отказался от своих обязательств и отдал его обучаться ремеслу в дрожжевой цех. Сирота-подмастерье оказался трудолюбив и настойчив в достижении жизненных целей. Треть своего заработка он платил учителю соседней школы, треть отдавал матери, остальное тратил на свои нужды. Именно в школе, а не в дрожжевом цехе мальчик приобщился к своему будущему ремеслу. Наделенный незаурядной памятью, он выучил наизусть священную книгу мусульман и стал чтецом Корана — Хафизом. Впоследствии он прославил свое профессиональное имя, избрав его литературным псевдонимом.

Среди ремесленников и торговцев Шираза (людей базара, как их называли в ту пору) было множество ценителей поэзии, их лавки (дуканы) нередко служили своеобразными «клубами», где собирались любители поэтических диспутов и соревнований. Завсегдатаем таких литературных «посиделок» в дукане торговца мануфактурой и становится Шамс ад-Дин Мухаммад. Он и сам пытается слагать стихи, но его первые опыты вызывают лишь насмешки окружающих, поскольку грешат против общепринятых норм стихосложения. Иногда его специально приглашают на поэтические собрания, чтобы потешиться, и это задевает его достоинство.

Ниспослание поэтического дара

О том, что было дальше с молодым чтецом Корана и как он в одночасье стал великим поэтом, повествует прекрасная легенда. Эта история связана с появлением одной из самых таинственных газелей Хафиза, которую специалисты нередко называют «газелью о ниспослании поэтического дара». Рассказывают, что, будучи не в силах более сносить издевательства, начинающий поэт решил посетить гробницу знаменитого отшельника и поэта-мистика Баба Кухи Ширази, которая почиталась чудотворной. Он долго и истово молился, плача и жалуясь на судьбу, пока не выбился из сил и не заснул прямо на земле близ гробницы. Во сне ему явился благообразный старец, который дал ему вкусить некоей божественной пищи и сказал: «Ступай, ибо врата знаний теперь для тебя открыты». На вопрос о том, кто он такой, старец ответил, что он халиф Али[1]. Очнувшись ото сна, юноша сложил газель, которая прославила его имя:

Вчера на исходе ночи от мук избавленье мне дали,
И воду жизни во тьме, недоступной зренью, мне дали.
Утратил я чувства свои в лучах того естества,
Вина из чаши, что духа родит возвышенье, мне дали.
И благостным утром была и стала блаженства зарей
Та ночь[2] — повеленьем судьбы, — когда отпушенье мне дали.
Небесный голос в тот день о счастье мне возвестил,
Когда к обидам врагов святое терпенье мне дали.
И взоры теперь устремил на зеркало я красоты,
Ведь там в лучезарность ее впервые прозренье мне дали.
Дивиться ли нужно тому, что сердцем так весел я стал?
Томился скудостью я — и вот вспоможенье мне дали.
Весь этот сахар и мед, в словах текущих моих,
То плата за Шах-Набат, что в утешенье мне дали.
Увидел я в тот же день, что я к победе приду,
Как верный стойкости дар врагам в посрамленье мне дали.
Признателен будь, Хафиз, и лей благодарности мед
За то, что красавицу ту, чьи прелестны движенья, мне дали.

(Перевод Е. Дунаевского)

В газели, сотканной из тончайших намеков и мистических ассоциаций, можно найти ключи к другой версии легенды о «ниспослании поэтического дара», в которой рассказывается о том, что обиды молодого поэта на судьбу усугублялись его пылкой влюбленностью в знаменитую ширазскую красавицу по имени Шах-Набат (букв, «сахарный леденец»), которая не отвечала ему взаимностью. В соответствии с этим вариантом сказания Хафиз обрел не только поэтический дар, но и благосклонность возлюбленной. Строки Хафиза, посвященные Шах-Набат, построены на сложной образной игре и могут быть истолкованы тремя разными способами: большинство средневековых комментаторов полагало, что речь идет о конкретной женщине, однако слово шах-набат необязательно толкуется как имя собственное, оно может быть понято как традиционная поэтическая метафора возлюбленной «сладостная», «сладкоречивая», «сладкоустая» и т. д. Кроме того, речь может идти о сладости поэтического слова, ниспосланного поэту свыше, и в таком случае божественной пищей, которую вкусил Хафиз из рук халифа Али, оказывается как раз кристаллический сахар — набат. В тексте газели также можно усмотреть намек на то, что посланником небес, явившимся во сне к Хафизу, был не Али, а Хизр (Хидр, Хадир) — персонаж мусульманских мифологических сказаний, не упомянутый в Коране, но чрезвычайно почитаемый. Именно его комментаторская традиция связывала с коранической историей путешествия Мусы (библейского Моисея) и нахождения живой воды. Живая вода в позднейших толкованиях стала пониматься мистически и служила метафорой сокровенного знания. О его обретении и идет речь в первых строках этой газели Хафиза.


Сложив боговдохновленные стихи, поэт предстал перед насмешниками и продекламировал их, чтобы возвыситься в глазах слушателей, однако те не поверили, что газель сложена без посторонней помощи, и по обычаю устроили ему испытание. Состояло оно в том, что Хафизу предложили составить ответ на некую газель-образец (обычно такими образцами служили признанные шедевры прошлого), и он во всеоружии обретенного дара достойно справился с заданием, заслужив полное одобрение критиков.

Молва о новой звезде ширазского поэтического небосклона стала быстро распространяться, Хафизом заинтересовались высокие особы, и он стал получать приглашения ко двору. Не став штатным восхвалителем, Хафиз тем не менее не чуждался покровительства сильных мира сего, о чем свидетельствует сравнительно небольшое количество газелей, в которых поэт называет имена своих царственных меценатов. По-разному складывались отношения своевольного и гордого поэта с последовательно сменявшими друг друга на ширазском престоле правителями, что отразилось в многочисленных рассказах, нередко анекдотического свойства. Возможно, в основе некоторой части бытующих до нынешнего дня литературных и фольклорных анекдотов о Хафизе лежат реальные эпизоды его жизни. Несомненно одно — эти истории дают нам точные штрихи психологического портрета Хафиза, каким он виделся современникам и потомкам.

Покровители и властители

Первым покровителем Хафиза был Абу Исхак Инджу (правил в 1343—1353 гг.), правитель беспечный и веселый, любитель пиршественных забав и изящной словесности, покровитель наук и искусств. Во времена его правления Хафизу, как, впрочем, и другим поэтам и ученым, жилось прекрасно. В одной из своих газелей поэт посетовал на то, что «золотой век» правления Абу Исхака был очень короток: «Воистину бирюзовый перстень Абу Исхака ярко сиял, но благо было недолгим». Когда один из Музаффаридов — Мубариз ад-Дин Мухаммад осадил Шираз, легкомысленный правитель не потрудился даже мобилизовать защитников города. Легенда гласит, что когда Абу Исхак одним из последних узнал об осаде города, он выразил удивление, что кто-то вознамерился воевать в такой погожий весенний день, и экспромтом сложил такие стихи: «Пойдем! Нынче вечером предадимся забавам, а о завтрашнем дне подумаем, когда наступит завтра»-. Вскоре тот, кого традиция почитала самым щедрым и добрым покровителем Хафиза, оказался свергнутым с престола, а еще через три года был казнен. Однако поэт еще долго вспоминал благодатный период правления Абу Исхака, он посвятил памяти шаха стихотворный отрывок (кыт'а), в котором назвал его имя в числе пяти выдающихся ученых своего времени.

Наступила эпоха правления жестокого и фанатичного Мубариз ад-Дина (правил в 1353— 1364 гг.), который ознаменовал свое восшествие на престол закрытием всех питейных заведений в Ширазе. Он запретил разного рода увеселения и разослал по всему городу мухтасибов (в персидском произношении — мохтасеб, русские переводчики пользовались как первым, арабским, так и вторым вариантом передачи этого термина), городских чиновников, пресекавших публичное нарушение норм мусульманской морали и представлявших собой своеобразную «полицию нравов». Ужесточение режима правления нашло отражение даже в четверостишии наследного принца Шаха Шуджа Музаф-фарида, который написал:

В наше время на пирушках вино не в чести,
Ни лютни, ни гуслей, ни бубна в руках,
Все ринды (гуляки) забыли пристрастие к вину,
Один городской мухтасиб пьян без вина[3].

Хафиз, как утверждают комментаторы, откликнулся на введение «сухого закона» великолепной газелью, в которой, как считают, под маской мухтасиба вывел самого Мубариз ад-Дина:

Хоть прекрасна весна и вино веселит,
Но не пейте вина — мохтасеб не велит!
Сух верховный закон этих смутных времен.
Пей тайком, пей с умом, делай ханжеский вид.
Сядь, как дервиш, в углу, спрячь в рукав пиалу.
Нынче мир не вином — алой кровью залит.

После Мубариз ад-Дина к власти пришел его сын Абу-л-Фаварис Шах Шуджа (правил в 1364 — 1384 гг.), который не только отменил «сухой закон», но, видимо, несколько облегчил бремя налогов для «людей базара», ремесленников и торговцев, стал оказывать покровительство «людям пера», поэтам и ученым. Хафиз приветствовал начало его правления не только пышными хвалебными строками, но и веселой газелью, начинавшейся строками: «На рассвете тайный глас небес донес до меня весть: «Настала эпоха Шаха Шуджа, – без страха пей вино!» Однако отношения Хафиза и его августейшего патрона складывались далеко не так просто, как это явствует из приветственных стихов. До нас дошло несколько легенд, свидетельствующих о том, что шах и поэт постоянно конфликтовали. Одна из крупных размолвок произошла из-за известного знатока шариата (факиха) и поэта Имада Кирмани, к которому весьма благоволил благочестивый Шах Шуджа. Рассказывают, что богобоязненный законовед научил любимого кота повторять свои движения во время молитвы. В одной из газелей, осуждающей лицемерие и показное благочестие, Хафиз жестоко высмеял Имада, представив его ханжой и шарлатаном. Начинается она словами: «Явился суфий во всей красе и начал притворяться, дворец лукавства возвел до обманчивых небес». Газели Хафиза изобилуют подобными инвективами в адрес лицемерных аскетов, но здесь его сарказм предназначался конкретному лицу, поскольку дальше в газели говорится:

О, грациозная куропатка! В кокетстве своем ты так плавно ступаешь,
Однако не гордись собой, ведь и кот сотворил молитву.

Шах Шуджа был взбешен дерзостью поэта и искал любого повода поставить его на место, и случай скоро представился. В соответствии с традицией, сложившейся в суфийской газели задолго до Хафиза, поэты часто признавались в любви представительницам иной веры, христианкам или огнепоклонницам, исповедовавшим зороастризм (речь в таких стихах шла о представителях конфессий, которым их верой не запрещалось употреблять, изготовлять и продавать вино). Тем не менее одну из таких газелей Хафиза Шах Шуджа счел оскорблением веры, поскольку в ней говорилось: «Если мусульманство таково, как его исповедует Хафиз (преклонение перед христианским идолом, т. е. красавицей), жаль, если вослед сегодня придет завтра». Хафиза ждала бы неминуемая кара, не окажись в тот момент в Ширазе прославленный ученый Маулана Зайн ад-Дин Абу Бакр, совершивший паломничество к мусульманским святыням. По его совету Хафиз предпослал крамольному двустишию следующие строки: «Пришлись по душе мне слова, что пропел на рассвете христианин на пороге питейного дома под звуки свирели и бубна: «Если мусульманство таково...» — и таким образом избежал наказания, ибо это соответствует правилу «Передавать слова нечестивца не значит быть нечестивцем».

Шах Шуджа, сам не чуждый стихотворству, завидовал громкой славе Хафиза и однажды бросил ему следующий упрек: «В ваших газелях отсутствует единый лад: несколько стихов посвящено вину, несколько — воспеванию возлюбленной, остальные мистике. Это противоречит нормам красноречия». Поэт ответил августейшему критику так: «Ты прав, повелитель, но при всех этих пороках мои газели известны по всему свету, тогда как стихи иных поэтов шагу не могут ступить за пределы городских ворот». Шах Шуджа, естественно, принял это высказывание на свой счет и был несказанно обижен.

Натянутые отношения с верховным властителем Шираза побудили поэта искать прибежища в других городах Ирана. В период между 1372 и 1374 годами он предпринимает поездки в Исфахан и Йезд, но, разочаровавшись, вновь возвращается в родной город. Комментаторы считают, что Хафиз выразил недовольство поездкой в газели, начинающейся такими строками:

Если возвращусь я с чужбины домой,
Вернусь, набравшись опыта.
Если вернусь из странствий целым и невредимым,
Клянусь, прямо с дороги сверну в кабачок.
Коль сострадают мне спутники мои на путях любви,
Презрен буду я, если пойду жаловаться чужим.

Государи разных мусульманских стран, современники Хафиза, не оставляли попыток залучить знаменитость к своему двору, однако поэт под разными предлогами отказывался покинуть Шираз, хотя изредка и посвящал приглашавшим свои стихи (например, правившему в Багдаде султану Ахмаду ибн Увайсу Джалаириду). Известно, что в последний раз поэт покидал Шираз, откликнувшись на приглашение посетить Индию. Правитель княжества Дакан, просвещенный шах Махмуд из династии Бахманидов направил поэту со своим визирем крупную денежную сумму, дабы поощрить его поездку. Поэт истратил часть суммы, чтобы поправить материальное положение семей своих сестер и расплатиться с собственными долгами. Добравшись до порта Ладжин, он остановился у друга, который в то время сильно нуждался, так что остатки щедрого царского подарка Хафиз оставил ему. Два персидских купца, следовавших в Индию, предложили Хафизу присоединиться к ним и были готовы взять на себя все его дорожные расходы, но гордый поэт отказался. Он проследовал в порт Ормуз, чтобы там сесть на корабль, принадлежащий самому шаху Махмуду. Однако не успел корабль сняться с якоря, как на море разыгрался шторм. Поэт отказался от своего намерения покинуть Фарс, а визирю послал газель, в которой есть такие строки:

Как всех к себе влекут держава и корона!
Но павшей головы не стоит трон монарший.
Я вздумал морем плыть, но всех жемчужин мира
Не стоит ураган, мой парус разорвавший.

Визирь довел стихотворение до слуха повелителя, и тот распорядился послать поэту щедрое вознаграждение.

Последние годы жизни Хафиза пришлись на время правления Шаха Мансура Музаффарида (1387–1393). Год его восшествия на престол совпал с первым нашествием монгольских войск под предводительством Тимура (правил в 1370—1405 гг.) на Шираз, а во время второго последний представитель этой династии был убит на поле сражения. Предание гласит, что во время своего пребывания в Ширазе грозный тиран и завоеватель потребовал Хафиза к себе, посчитав начальные строки одной из знаменитейших его газелей оскорблением своей персоны. Вот как повествует об этом автор известной «Антологии поэтов» Доулатшах Самарканди (XV в.): «Рассказывают, что в те времена, когда Тимур завоевал Фарс и убил Шаха Мансура, Ходжа Хафиз был еще жив. Тимур послал кого-то из своих приближенных с требованием привести его. Когда тот явился, Тимур сказал ему: «Я завоевал полмира своим блистающим мечом, я разрушил тысячи селений и областей, чтобы украсить Самарканд и Бухару, престольные города моего отечества, а ты, ничтожный человечишко, готов их продать за родинку какой-то ширазской тюрчанки, ведь сказано у тебя: «Когда ширазскую тюрчанку своим кумиром изберу, за родинку ее вручу я ей Самарканд и Бухару». Хафиз поклонился ему до земли и молвил: «О, повелитель мира! Взгляни, до чего меня довела моя расточительность» (Хафиз явился на аудиенцию в рубище дервиша. — М.Р.). Его Величеству понравился остроумный ответ, он выразил свое одобрение и, сменив гнев на милость, обласкал поэта».

Такова легенда, а на самом деле во время второго нападения Тимура на Шираз встреча состояться не могла, поскольку Хафиз умер за четыре года до этого события, в 1389 году. За точность последней даты можно поручиться, поскольку существует стихотворение-хронограмма на смерть поэта:

Светоч поэтической мысли Ходжа Хафиз,
Тот, что был свечой, горящей божественным светом,
Нашел себе стоянку на земле Мусаллы,
А ты ищи его хронограмму в «земле Мусаллы»[4].

Рождение славы

Диван Хафиза не был составлен при жизни поэта. Первый составитель посмертного собрания стихов поэта, некий Гуландам, являвшийся, видимо, личным секретарем Хафиза, снабдил рукопись собственным предисловием, в котором дается оценка поэтического дарования Хафиза и сообщаются некоторые сведения относительно его ученых занятий. В частности, Гуландам перечисляет те книги, из которых поэт черпал знания, называя среди них авторитетный комментарий к Корану (тафсир) «Кашшаф» Замашахри (XI в.), сочинения по адабу[5], философии, логике, грамматике арабского языка и, наконец, собрания стихов арабских поэтов. По всей видимости, во времена правления Абу Исхака Инджу, когда молодой поэт снискал расположение этого правителя, ему была предоставлена возможность общения с лучшими умами Шираза, и он активно пользовался ею в целях совершенствования образования. Высокая похвала Хафизу, вышедшая из-под пера Гуландама, была первой в бесконечной череде высказываний, превозносивших магию его таланта и неотразимое обаяние его газелей.

В «Предисловии Гуландама» говорится: его газели «пробуждали волнение в высоких собраниях аристократов и в толпе простолюдинов, в местах молитвенного уединения, среди падишахов и нищих, среди ученых и невежд... Радения дервишей не удавались без его будоражащей сердце газели, дружеская пирушка теряла очарование без повторения его полных изящества слов». Еще при жизни своей Хафиз пользовался всеобщим признанием, современники наградили его двумя почетными «титулами» — Лисан ал-гайб («Сокровенный язык») и Тарджуман ал-асрар («Толкователь тайн»).

Они бросали вызов Хафизу

Век спустя к стихам Хафиза начинают относиться как к непревзойденному образцу. Об этом свидетельствует рекордное в истории персидской литературы количество «ответов» (джаваб) на его газели, созданных в XV и последующих веках его ценителями и подражателями. Уже упоминавшийся здесь Джами охотно составлял «ответы» на газели Хафиза, на одну только «открывающую» газель его дивана он откликнулся пять раз.

Правила создания «ответа» на известный образец предписывали средневековому автору максимальное проявление творческой изобретательности и оригинальности, поскольку в основе этих правил лежал принцип соперничества. В редчайших случаях поэт, вознамерившийся превзойти признанный шедевр, мог признаваться в своей несостоятельности, и все же такие признания в отношении газелей Хафиза имели место. Достаточно упомянуть знаменитого мастера «темного» стиля в персидской поэзии, называемого «индийским», Саэба Табризи (1601 — 1671), который закончил свою газель в подражание Хафизу такими строками:

Если, отвечая на газель Хафиза, Саэб проявил слабость,
Нет в том его вины. Мне это было трудно.

Приведенные слова скорее говорят не о самоуничижении Саэба, который, вне всякого сомнения, был осведомлен о своем собственном литературном даровании, а о его безусловном преклонении перед непостижимым волшебством хафизовского стиха.

Между тем и сам Хафиз охотно откликался на газели своих предшественников и современников. Чтобы газель считалась полным «ответом», она должна была соответствовать ряду формальных и содержательных требований: совпадать с газелью-образцом по метру, рифме, редифу (рефрену – слову или группе слов, которые повторялись после рифмы и служили ее украшением), включать в переосмысленном виде мотивы и образы первоисточника. У Хафиза мы находим множество «ответов» на газели Саади — их насчитывают порядка семнадцати, отвечал он и на газели своих старших современников – Хаджу Кирмани, Салмана Са-ваджи, Имада Факиха Кирмани.

1. Али бен Аби Талиб — четвертый «праведный» халиф, зять пророка Мухаммада. С его именем связано зарождение шиизма. Мусульмане-шииты почитают его наравне с пророком, считают носителем божьей благодати.

2. В оригинале Хафиз называет ночь своего счастливого преображения «ночью судьбы», то есть сравнивает ее с той ночью, когда, по преданию, Мухаммаду был ниспослан Коран и архангел Джабраил возложил на него пророческую миссию. На основе этого и ряда других коранических мотивов в поэзии Хафиза создается образ поэта-пророка.

3. Здесь и далее все стихи, отсутствующие в русских поэтических переводах, даны в подстрочных переводах составителя.

4. Мусаллой (букв, «святилище», «место молитвы») называется популярное место прогулок близ Шираза, воспетое Хафизом. Дата смерти Хафиза закодирована в словах «земля Мусаллы», поскольку каждая буква арабского алфавита имеет числовое значение (эта система называется абджад).

5. Адаб — букв, «вежливость», «хорошее воспитание», «наука», «добронравие». В период средневековья в мусульманском мире сложилась особая система воспитания и образования, называемая адаб и предназначенная для подготовки «идеальных» членов общества, прежде всего придворного универсума. Литературные жанры, сложившиеся в системе адаба, представляли собой зерцала и наставления, ориентирующие читателя в разных областях знания и поведения и, как правило, снабженные многочисленными наглядными примерами в форме притч и исторических анекдотов.

Великие Суфии Tue, 17 Mar 2009 17:17:34 +0000
Сана'и http://fway.org/sufism-44/61-2009-03-15-07-23-41/360-2009-03-17-17-16-43.html  Сана'и



Е.Э. Бертельс проследил развитие суфийской дидактической поэзии, к ранним этапам становления которой относится ряд произведений Ансари. Однако первым классиком этой поэзии стал – спустя полвека – соотечественник Ансари Абу-л-Маджд Мадждуд Сана'и (ум. ок. 1131 г.)

Сана'и начал свой путь в Газне как придворный поэт поздних Газневидов с создания мастерски отточенных и искусных касыд. Он посетил некоторые места в Хорасане, наиболее значительными из которых были Балх и Сарахс. Впоследствии он обратился к мистической или, скорее, аскетической поэзии. Хотя существует весьма изящное предание о внезапном раскаянии Сана'и, истинные причины перемен в его мировоззрении пока неясны. В одной из своих газелей он говорит:

Раньше я писал книги с великим усердием и тщанием,
Но в конце концов сломал свое перо в полном замешательстве (25, 801).

Главное произведение Сана'и, заложившее основы дидактической мистической поэзии, – маснави, поэма, написанная рифмующимися полустишиями. Маснави получило развитие в Иране как форма эпической поэзии с довольно ограниченным набором коротких метров. Речь идет о книге Хадикат ал-хакика, «Сад истины», которая хранит следы пребывания Сана'и придворным поэтом: она посвящена султану Бахрамшаху, восхваление которого занимает всю десятую главу. Западные ученые обычно считают Хадику довольно утомительным чтением, и в самом деле, ей недостает плавного изящества многих поздних мистических поэм. Книга эта, написанная несколько скачущим метром, делится на десять глав, которые в большинстве случаев рассматривают различные аспекты этической и обыденной жизни. Временами стиль Хадики отличается некоторой сухостью, но зато она содержит ряд знаменитых историй, которые имели хождение в суфийских кругах в начале XII в. и, вероятно, могли быть заимствованы частично из Рисала Кушайри, частично из Ихйа' 'улум ад-дин Газали, обе книги были известны автору. Анекдоты о ранних суфиях и размышления над мистическими речениями позволяют нам составить представление о том, какие именно аспекты традиции были живы во времена Сана'и в восточных пределах мусульманского мира.

Постепенно читатель начинает испытывать удовольствие от того, как Сана'и преподносит свои мысли о Боге, мире, благочестии и ложном суфизме, – он, рассказывает об этом в обыденной манере, не раздумывая включает в повествование истории и образы явно не мистического, а порой и просто непристойного свойства. То же можно сказать и о меньших по объему маснави Сана'и, например о сатирическом сочинении Карнама-и Балх, «Хроники Балха», весьма грубом по тону. Тем не менее некоторые выражения из поэмы были почти дословно повторены одним из наиболее знаменитых духовных последователей Сана'и – Джалалуддином Руми, который был родом из Балха. Кстати, средневековые христианские мистики и теологи также прибегали к весьма прямолинейным и несдержанным выражениям и когда излагали свои идеи, и когда обрушивались на врагов истинной религии. В целом образность Сана'и ясна и откровенна (за исключением тех случаев, когда он сознательно прибегает к высоким риторическим приемам); она не такая отработанная и многосмысленная, как в языке поздних мистиков, зато захватывает читателя своей простотой, которая хорошо соответствует его излюбленным темам. В более позднее время Хадика стала образцом для всех маснави с мистико-дидактической направленностью.

Западные востоковеды больше восхищались лирикой Сана'и, нежели Хадикой; его лирические произведения в основном плавны, свежи и чувственны. К тому же он впервые обратился к жанровой форме газели для выражения мистической мысли. Одно из лучших стихотворений его Дивана – «Жалоба Сатаны»; в нем торжественность языка достигает высот, необычных даже для персидской мистической поэзии. Среди его касыд следует упомянуть ряд искусно написаных панегириков, посвященных Пророку, а также прелестное «Богослужение птиц», в котором каждая птица славит Бога на свой особый лад (25, 30–35).

Среди более мелких маснави Сана'и выделяется Сайр ал-'ибад ила'л-ма'ад, «Путешествие рабов к месту возвращения». В ней поэт излагает мистические теории о возвращении души к своему истоку путем прохождения определенных стадий жизни. Веком раньше сходные идеи выразил соотечественник Сана'и Абу Али ибн Сина (Авиценна), но здесь они впервые предстали в форме поэмы, в которой поэт демонстрирует все свои знания в области философии и суфийских теорий. Рейнолд А. Николсон и другие авторы считали эту поэму прототипом Ман-тик ат-тайр, «Беседы птиц», Аттара. Николсон говорил даже, что она предвосхищает тему «Божественной комедии». Но поэма Сана'и – лишь одно из выражений идеи путешествия и восхождения души, столь дорогой мусульманским мистикам; лучшее поэтическое воплощение эта идея обрела в произведения Фаридуддина Аттара.

Глава из книги Аннемари Шиммель
«Мир исламского мистицизма»
Великие Суфии Tue, 17 Mar 2009 17:15:42 +0000
Аттар http://fway.org/sufism-44/61-2009-03-15-07-23-41/359-2009-03-17-17-14-30.html  АТТАР




Аттар Фаридуддин (ум. 1230), персидский поэт. Полное имя – Абу Хамид Мухаммад ибн Ибрахим; прозвище Аттар (Аптекарь) восходит к профессии отца, которую он унаследовал. Аттар родился в Нишапуре во второй половине 12 в. Совершил паломничество в Мекку, путешествовал по Сирии и Египту. Автор Жизнеописания святых (Тазки-рат-уль-аулия). Аттар известен своими поэтическими произведениями, особенно аллегорической поэмой Беседа птиц (Мантик-ат-тайр), в которой рассказывается о странствии искателей-птиц в поисках своего царя Симурга. О высшей цели мистического опыта – растворении личности в Боге – Аттар повествует красочным и образным языком.

Словно дождевое облако над океаном, отправляйся в путь,
Ибо без путешествия ты никогда не станешь мужчиной! (2, 707)

Так говорит Аттар, которого многие исследователи считают величайшим мастером маснави во всей истории персидской мистической поэзии.

Сана'и был духом, а Аттар – его очами,
Мы же пришли после Сана'и и Аттара, -

говорит Джалалуддин Руми, желая подчеркнуть, сколь многим он обязан двум великим наставникам. В своих произведениях он очень близко следовал образцам, заданным этими мистиками восточного Ирана, его собственного родного края.

Если Сана'и отличался трезвостью ума и заключал свои мысли в короткие, острые, порой резкие аллегории, то Аттар, писавший веком позднее, был прирожденным рассказчиком. Можно представить себе, как Аттар сидит в своей аптечной лавке (его прозвище «Аттар» означает «продавец благовоний»), беседует с людьми, лечит их, размышляет на мистические темы, а затем заносит итоги этих размышлений на бумагу в своем неподражаемом стиле, красивым и ясным языком.

Фаридуддин родился в Нишапуре, там же он и умер, скорее всего в 1220 г., в весьма преклонном возрасте. Поздняя мистическая традиция включает Аттара в список мучеников любви, ставших жертвами ортодоксов или, как в его случае, неверных за чрезмерную любовь к Богу. На самом деле точно неизвестно, был ли он действительно убит вторгшимися в Иран монголами, но сам факт существования этой истории свидетельствует о том высоком ранге, которого он удостоился в духовной традиции Ирана.

Аттар демонстрирует свой необыкновенный талант рассказчика как в лирике, так и в многочисленных эпических произведениях; этот талант проявляется также в его собрании биографий святых – Тазкират ал-аулийа. Агиография была для него лишним способом рассказывать истории о почитаемых им учителях; его повествовательный и даже драматический талант прекрасно представлен в Тазкират. Однако, если нас интересуют фактические детали, эту книгу следует сопоставлять с другими, более приземленными источниками. Многие анекдоты из Тазкират ал-аулийа были включены в поэтические произведения Аттара. Вообще все его книги – сокровищницы анекдотов и живых зарисовок.

Одним из примечательных аспектов его эпических произведений является суровая критика мирских правителей. Старинный суфийский идеал бедности в его произведениях обретает практический смысл – разве дервиш не богаче и не выше царя? Царь повсюду домогается денег; дервиш же не просит ни у кого. Часто социальная критика вкладывается в уста лунатика – у Аттара можно встретить целую группу этих умственно неполноценных людей, которые борются и с Богом, и с земными властителями. Старая женщина – другой персонаж, с помощью которого правитель-тиран призывается к ответу. Истории о справедливом правлении иногда напоминают подобные анекдоты, встречающиеся в «зерцалах царевичей» – литературном жанре, который снискал большую популярность в Иране конца XI в. Аттар не только рассказывает истории, он часто сам их интерпретирует, не оставляя этой работы на долю читателя.

Хельмут Риттер, посвятивший свою блестящую книгу «Океан души» мистицизму Аттара и его поэтическому мастерству, выделяет в жизни поэта три периода. В первый период Аттар проявил себя как рассказчик; именно тогда он, должно быть, создал свои шедевры – Мантик ат-тайр, «Беседу птиц», Илахинаме, «Историю царя и его шестерых сыновей», и Мусибатнаме, «Книгу печали». Во второй период внешняя форма отходит на задний план, и цепи анафор становятся все более длинными: Аттар часто впадает в экстаз и пытается выразить Божественные тайны посредством длинных цепочек повторяющихся восклицаний или других слов; опьянение уводит его от логического построения повествования. Для этого периода весьма знаменателен факт, что герой Уштурнаме – кукольник, вокруг которого концентрируется действие поэмы, – кончает жизнь самоубийством в мистическом экстазе. Раньше бытовало мнение, что в третий период жизни Аттар стал ревностным шиитом. Риттер доказал, что эта точка зрения ошибочна: произведения, которые отмечены сильным шиитским влиянием и до сих пор считались принадлежавшими Аттару, теперь приписываются другому поэту с тем же именем.

Поэмы Аттара, особенно Мантик ат-тайр, стали нормативными произведениями суфийской литературы, из которых черпали вдохновение целые поколения мистиков и поэтов. Его влияние на мистическую литературу еще в полной мере не изучено. Но достаточно упомянуть его сюжет о шейхе Сан'ане, который влюбился в девушку-христианку и «сменил четки на пояс неверного» (17,77 слл.). Эта история проникла даже в кашмирскую и малайскую литературы.

Ираки писал:

На этом Пути из-за любви к одной газели
Святейший человек не постеснялся уподобиться свинье.

Имя Сан'ана встречается в народной турецкой мистической поэзии, равно как и в синдских суфийских песнях. Он стал одним из самых известных символов самоотдачи истинно любящего, которая не признает ни религиозных традиций, ни заботы о своей репутации, добром имени или славе.

Один из наиболее впечатляющих аспектов мистицизма Аттара, как, впрочем, и старшего его современника Рузбихана Бакли, – особое отношение к Халладжу. Духовный Халладж благословил его вступление на мистический Путь. Созданная Аттаром биография этого мистика-мученика относится к числу наиболее волнующих разделов Тазкират ал-аулийа; она повлияла на восприятие образа Халладжа всеми последующими поколениями. Именно у Халладжа Аттар научился мистицизму страдания, а в постоянной боли стал видеть средство исцеления:

Боль любви стала лекарством для каждого сердца,
Ни с одним затруднением не справиться без помощи любви (27, 346).

Более чем всякий другой мистический поэт Ирана Аттар может быть назван «голосом страдания» (17, 287), тоски и поисков. Посредством разнообразных аллегорий его произведения описывают непрерывное движение души к своему истоку и цели. Мусибатнаме – это история суфийских поисков Абсолюта: в ней объективируется опыт сорокадневного затворничества, когда мистик совершает странствие сквозь мир сотворенного бытия, начиная от Божественного духа и до самой нижайшей твари. Путник вслушивается в лисан ал-хал, «язык состояния» земли и ветра, огня и моря; он слышит бесконечные жалобы всех созданий, которые страстно желают возвращения к родному дому. Мистик рассказывает о своих беседах с сорока сотворенными существами пиру, который дает им толкование. В конце концов ищущий, ведомый самим пророком Мухаммадом, находит путь к океану собственной души, где завершаются все поиски. Но даже союз с океаном души не есть конец пути, ибо, когда душа заканчивает свой путь к Богу, начинается ее путешествие в Боге (состояние, которое мистики называют бака, пребывание в Боге). Душе предстоит пройти сквозь новые бездны непостижимого Божественного бытия, описать которые человеческий язык бессилен.

Подобно Руми и Сана'и, Аттар знал, что такое постоянное движение свойственно не только человеческой душе, но всему сотворенному миру (27, 63). Прежде чем появится один прекрасный цветок или Совершенный Человек, должны пройти бесконечные периоды развития – периоды, отмеченные смертями и уничтожением сотен тысяч низших существований. В свою очередь эти существования могут однажды достичь состояния, с которого начнется их восхождение (ср.: 17, 234). Ибо:

Путешествие каждого человека направлено к его совершенству;
Близость каждого к Богу соответствует его «состоянию» (17, 232).

Неуспокоенность мироздания – тема, часто звучавшая в поздней персидской поэзии; среди позднесредневековых поэтов ей отдал дань Бедиль, индийский поэт-мистик (ум. 1721); в наше время таким поэтом был Мухаммад Икбал, никогда не устававший описывать долгий путь развития от капли к океану, от спермы к человеку и, в конечном счете, к Совершенному Человеку – венцу и вершине творения.

Мотив подобного путешествия нашел свое воплощение в знаменитой эпической поэме Аттара «Беседа птиц» (название ее содержит аллюзию на коранический образ Соломона – идеал мистического наставника, который был способен беседовать с птицей души на тайном языке). Это эпическое произведение представляет собой наиболее совершенную поэтическую интродукцию к мистическому Пути, пролегающему через семь долин; оно знакомит со всеми трудностями, какие душа встречает по дороге. Уравнение «птица = душа» известно всему свету: оно обнаруживается во множестве примитивных религий, а кое-где дожило и до наших дней. Так, в Турции до сих пор можно услышать выражение джан кушу учту, «птица его души улетела», означающее, что кто-то умер. Персидская поэзия переполнена подобными образами. Они встречаются у Авиценны, а Газали написал Рисалат ат-тайр, «Трактат о птицах», по содержанию сходный с поэмой Аттара. Как бы там ни было, Аттар придумал для своей истории замечательный мистический конец: тридцать птиц, которые предприняли утомительное путешествие в поисках Симурга, царя птиц, в конце концов понимают, что именно сами они – си мург, «тридцать птиц», – суть Симург. Это один из самых оригинальных каламбуров в персидской литературе, превосходно выражающий тождество души с Божественной сущностью.

После Аттаровой Мантик ат-тайр, ставшей одной из любимых книг в персидской литературе, «птичья» образность разрабатывалась все далее и далее. Всякий, кто знаком с персидской поэзией хотя бы по переводам, знает о соловье, который тоскует о розе. На мистическом языке это душа, тоскующая о вечной красоте, как объяснил Рузбихан. Соловей неустанно восхваляет розу, повествует о своем томлении, распевает стихи из Корана розы (т. е. ее лепестков), без единой жалобы переносит страдания от уколов шипов. Икбал истолковывал песнь соловья в контексте своей философии неосуществленного единения и желания – только желание дает птице-душе способность петь, вдохновляя ее на создание прекрасных мелодий. Страстное желание – высшее состояние, которого может достичь душа, ибо оно выливается в творчество, тогда как достижение единения влечет за собою покой и самоуничтожение.

Одна из птиц, описанных в Мантик ат-тайр, – сокол, белая царская птица, которая стремится вернуться на руку своего хозяина. Сокол, или белый ястреб, прекрасно описанный у Аттара в Уштурнаме, стал одним из любимых символов Руми. Руми часто говорит о душе как о соколе, изгнанном в ссылку к воронам, или как о соловье, окруженном воронами, или как о газели в ослином стойле (14, 5:833- 838). И подобно тому как Аттар создал каламбур из имени Симурга, Руми употребляет каламбур, основанный на слове «сокол», баз, – птица получила это имя, потому что всегда стремится «вернуться», баз, на грудь своего султана. Как трогательна его образность, когда он описывает гордую птицу, возвращающуюся на звук соколиного барабана из своего земного изгнания! Сокол садится на плечо хозяина, трется головкой о его грудь – так потерянная и смущенная душа однажды вернется с миром к своему Господу (8, 1353). В волшебном космосе Аттара и его последователей на мистическом Пути каждая птица, каждый зверь имеет свое собственное место. Так, Сана'и создал литанию птиц. Голубь, например, постоянно повторяет ку ку, ибо спрашивает о дороге к своей возлюбленной: ку ку означает «где, где?». А аист, лак-лак, получил свое имя, ибо все время благочестиво свидетельствует: ал-мулк лак, ал-амр лак, ал-хамд лак, «Твое это царство, Твой порядок, Тебе хвала». Утка символизирует человеческое существо, которое наполовину привязано к земле, а наполовину живет к океане Бога; ворона же всегда ассоциируется с неприглядным зимним ландшафтом земной юдоли.

Глава из книги Аннемари Шиммель «Мир исламского мистицизма» ПАЛОМНИЧЕСТВО ПТИЦ. САНА'И И АТТАР.

«Беседа птиц» Ф.Аттара

Гробница Аттара в Нишапуре

Великие Суфии Tue, 17 Mar 2009 17:10:31 +0000
Абу Саид http://fway.org/sufism-44/61-2009-03-15-07-23-41/358-2009-03-17-17-08-59.html  Абу Саид


Суфизм – это способность сердца
внимать непосредственно Богу.
Абу Саид

Абу Саид родился в первый день 357 года по исламскому календарю (967 г. н. э.) в Мейхане – городе на равнине Хаварана близ Серакса, что ныне находится на территории бывшей советской республики Туркменистан на границе с Ираном. Абу Саид жил в одно время с Авиценной, аль Бируни и аль Мансуром. Это было время, когда европейские нации только выходили из тьмы раннего средневековья. Вильям Завоеватель в Англии, Эль Сид в Испании и первый крестоносец, католический папа Урбан, еще ожидали своего появления. Имеется множество точных сведений о жизни Абу Саида, в отличие от недостоверной информации о других суфийских мастерах того времени. Этим мы обязаны редчайшему случаю – существованию двух его биографий. Первую из них, «Стоянки и высказывания шейха Абу Саида Аби’ль Хайра из Мейханы» («Халат ва саканан и шейх Абу Саид Аби’ль Хайр Мейхани»), составил его прапраправнук Камаль аль Дин Мухаммад (ум. 1147/541). Вторую – «Асрар аль таухид фи макамат шейх Абу Саид», изложил Ибн Монаввар. Дата его смерти неизвестна, но предположительное время написания им биографии Абу Саида – между 1158 г. (553 г. хиджры) и 1192 г. (588 г. хиджры).

В развитии персидского суфизма Абу Саид сыграл выдающуюся роль. Во многом благодаря его усилиям стихийные встречи искателей с мастером привели к формированию многочисленных организованных суфийских братств. Его влияние также простирается на две по видимости несходные области: составление правил поведения в ханаке – особом центре жизни суфиев, и на включение музыки (сэма), поэзии и танца в религиозный коллективный ритуал суфиев – зикр, или поминание Бога. Наставления мастера, ныне именуемые «Изречения Бу Саида» (Росум и Бу Саиди), первоначально сохранялись в виде формализованного свода правил, передававшегося от поколения к поколению. В 13 веке эти правила были переведены на арабский язык, что способствовало их распространению в Западной части исламской ойкумены.

В основе установленных Абу Саидом правил ханаки лежало служение другим и рыцарственность, что было характерной чертой его собственной натуры. Эта черта ярко проявлялась в том, что он принимал критику со стороны суфиев не только с благодарностью, но и с горячей признательностью.

Духовное рыцарство и обаяние Абу Саида смягчили противоречия в исламском мире и подвигли ортодоксальное духовенство официально признать суфизм составной частью ислама*.

Теперь, спустя почти тысячу лет, Запад знакомится с Абу Саидом, великим духовным наставником, чья мудрость пережила века. Сначала западные ученые (такие, как Р. Николсон в «Исследовании по исламскому мистицизму»), а затем и авторы книг, рассчитанных на массового читателя, начали пересказывать истории о нем и использовать его опыт для подкрепления своих точек зрения. Полный текст «Асрар аль таухид фи макамат шейх Аби Саид» был переведен на английский язык Джоном O’Кейном совсем недавно и был издан под названием «Тайны божественного мистического единения».

Абу Саид сыграл уникальную роль в мистицизме исламского мира 11 века. До этого времени искатели стихийно собирались вокруг мастера, а суфийские братства еще не были чем-то общепринятым. Он способствовал становлению упорядоченной структуры братства, основал новые центры духовной практики (ханаки), разработал правила поведения суфиев. Более того, именно он способствовал введению музыки и танца в ритуал божественного взывания, или радения (сэма).

Абу Саид прожил 83 года (он скончался 12 января 1049 г.).

* Извлечение из статьи Терри Грэма «Абу Саид Аби’ль Хайр и школа Хорасана» из сборника статей под ред. Леонарда Левисона «Классический персидский суфизм: от зарождения до Руми» (Лондон, 1993, с. 83 135).


Из историй о Абу Саиде

В те времена, когда наш мастер жил в Нишапуре, возле ханаки располагалась городская баня, в которую он постоянно ходил. Как-то новопосвященный, который прислуживал мастеру, омывал его в бане.
Раньше в общественных банях придерживались определенного распорядка. Сначала вы попадали в большое помещение, всё устланное коврами. Здесь следовало снять верхнюю одежду и, завернувшись в нижнее белье, пройти во второе отделение, где следовало ополоснуться. Затем подходил служитель (его называют даллук) и натирал тело особыми маслами, нанося их куском толстой грубой ткани. При натирании удалялись слои омертвевшей кожи, называемые черк. Даллук обычно собирал черк в кучку, чтобы посетитель видел его и тем самым был побуждаем к вознаграждению даллука за хорошую работу обычными «чаевыми». В связи с этим слово черк обозначает «грязное» и «инородное». После удаления черка посетитель переходил в следующее помещение, где следовало помыться с мылом, после чего, наконец, он переходил в помещение для ополаскивания и в конце возвращался в помещение, застеленное коврами, где одевался. В этом помещении также часто делали массаж.
Ученик, натирая Абу Саида, спросил:
– Мастер, а что является основой духовного рыцарства, сущностью доблести?
Абу Саид ответил:
– Не показывать человеку его черк.
Все присутствующие сошлись на том, что никто еще не использовал это слово столь точно.


Великие Суфии Tue, 17 Mar 2009 17:07:31 +0000
Дж.Ротшильд. ТАСЛИМ http://fway.org/sufism-44/54-2009-02-24-18-13-54/357-2009-03-17-17-04-11.html
  • Из чего складывается повседневная жизнь дервиша ордена Ниматуллахи сегодня ?
  • Как мастер ордена взаимодействует с дервишами?
  • Как происходит постепенная "обкатка" и "переплавка", очищающая сердце дервиша и его сознание?
  • Какую роль в судьбе дервиша играет понятие "таслим" (смирение)"?

Обо всем этом - документальный автобиографический рассказ одного из американских дервишей ордена Ниматуллахи:


Стремись к тому,
чтоб не владыкой стать, - рабом.
Удары принимай и будь
не бьющей по мячу рукою, а мячом.

Руми. "Маснави"
Глубинный смысл суфизма состоит в смирении перед Божьей волей (по-персидски таслим). Об этом знает каждый посвященный, но странствие по суфийскому Пути - дело сердца, а не ума. И у меня ушло десять лет, прежде чем я начал понимать сердцем истинную природу таслима.
- Ну что, ты хотел бы поехать со мной?
Услышав голос Учителя, я вскочил с одеяла, расстеленного на полу, и попытался привести себя в порядок. Солнце только начало вставать. Вот уже в течение трех месяцев я жил в Тегеранской ханаке, спал на холодном каменном полу, покрытым персидскими коврами, сотканными пятьсот лет назад; я жил "на чемоданах", окруженный стенами, которые были забиты до потолка книгами по суфизму. (Комната, где я находился, служила одновременно и хранилищем для книг, издаваемых суфийским орденом, и местом собраний суфиев, где они пили чай, медитировали и беседовали. Возможность уединиться появлялась у меня редко.)
За все те три месяца, что я провел в Тегеране, я выходил из ханаки всего несколько раз, обычно чтобы помыться в общественных банях. Все дни напролет я проводил сидя на полу и читая суфийскую поэзию; я редактировал переводы книг Учителя, разговаривал с суфиями, приехавшими в ханаку, пил чай, ел домашнюю персидскую еду и медитировал. Иногда по ночам, когда я не мог уснуть, я выходил наружу, на бетонную дорожку, окаймлявшую три удлиненных облицованных голубой плиткой водоема, пышно обсаженные изысканными цветами и зеленью. Внешний мир для меня практически не существовал.
И хотя, конечно, горячей воды не было, а холодную надо было приносить снаружи, и туалет состоял из двух глубоких дырок в земле под цементным навесом, к чему трудно было привыкнуть, но жизнь, в общем-то, была легкой. Я не должен был отсиживать с девяти до пяти на какой-нибудь скучной работе, готовить или убирать, у меня не было необходимости иметь дело со всем тем, что называют каждодневной борьбой за существование. Но самое замечательное - Учитель был все время здесь.
Ранним вечером после поливки сада мы выносили наружу огромную деревянную кушетку; на нее садился Учитель и принимал самых разных посетителей, которые приходили посоветоваться, попросить об услуге или просто поговорить. Днем Учитель находился в комнате, в которой жил я; здесь он занимался делами ханаки или же работал над книгой, написанию которой уделял много времени.
Всякий раз, когда возникала возможность, я пытался вовлечь Учителя в разговор о суфизме. Иногда он шел на это, иногда - нет.
Помню, как однажды я спросил у него на своем ломаном персидском языке, был ли Байазид хэйли бозорьг ("очень большой") суфий. Он ответил: "Величие в суфизме заключается в том, чтобы быть не большим, а ничтожным. Байазид был очень близок к нулю". В другой раз я спросил его о разнице между фана, "растворением "я" в Боге", и бака, "пребыванием в Боге". Он ответил: "Это можно сравнить с каплей и Океаном. Когда капля касается Океана, этот момент и есть фана. После этого капля становится Океаном, это - бака. Капли нет - фана; Океан - бака".
- Значит, фана всегда должна вести к бака? - спросил я.
- Нет, - сказал он, доставая коробок спичек. - Фана и есть бака.
Он показал на одну сторону коробка и сказал: "Фана". Затем он перевернул коробок и с улыбкой указал на другую сторону: "Бака". Я сидел некоторое время, пытаясь понять его ответ, а он вернулся к своим бумагам. Минуту спустя, он посмотрел на меня и сказал: "Занимайся фана, а не бака".
- Почему? - спросил я.
- Потому что иначе это похоже на то, что ты идешь на базар, чтобы стать торговцем.
Иногда, нарушая заведенный мной порядок, Учитель задавал вопросы мне, и тогда я чувствовал себя гораздо менее уютно. Однажды, например, он спросил, как долго я собираюсь пробыть у него в Тегеране. Теперь, через десять лет, я знаю правильный ответ. Но тогда я ответил без колебаний: "Пока я не излечусь от болезни нафса (самость)". Учитель засмеялся. "Не думаешь ли ты, что даже желание очистить нафс есть желание нафса? Не беспокойся о нафсе. Просто помни Бога".
Учитель часто посещал другие ханаки, тем не менее мне редко доводилось ездить вместе с ним. Поэтому когда он спросил в то утро, хочу ли я поехать с ним, я был рад воспользоваться этой возможностью. "Хатман" ("конечно"), - ответил я ему. Учитель стоял в дверном проеме, одетый в русскую меховую шапку и длинное пальто; черты его лица были едва различимы в лучах восходящего солнца.
- Хорошо... мы уезжаем через пять минут.
Я знал, что у меня не было времени взять с собой ни смену одежды, ни книги, ни зубную щетку. Я не имел ни малейшего представления ни куда, ни на сколько мы уезжаем. Времени у меня оставалось только на то, чтобы накинуть одежду и схватить пальто. Пока я завязывал шнурки, один из суфиев, знавший английский язык, прошел мимо. Я окликнул его шепотом:
- Ты знаешь, куда едет Учитель?.
- Конечно, старик. Он едет в Карадж. А что? Ты тоже едешь?
Я кивнул.
Суфий покачал головой и цокнул языком.
- В чем дело?
- Узнаешь сам.
Он был прав. Я действительно узнал.
Карадж - маленький городок, находящийся в пятидесяти, или около того, километрах северо-западнее Тегерана. На склоне горы, возвышавшейся над городом, Учитель строил новую ханаку. Открывавшийся вид был прекрасен. Ночью город превращался в море огней, расходившихся под нашими ногами во всех направлениях. Единственная проблема состояла в том, что гора, в которой вырубалась ханака, состояла преимущественно из камня. Это был самый твердый камень, с которым я когда-либо имел дело. Что же касается инструментов, то они были, большей частью, те же, что я видел на персидских миниатюрах четырнадцатого века. Работа была изнурительная, тяжкая, она могла сломить даже тех, кто был суфием на протяжении многих лет. И хотя каждый суфий хотел сопровождать Учителя в его новогодних (новруз) поездках, мало кто предлагал поехать с ним в Карадж более одного раза.
День обычно начинался между пятью и шестью часами утра, до восхода солнца, с совершения молитв и завтрака, состоявшего из чая, брынзы и лаваша. В семь утра мы уже работали: месили цемент, таскали камни, копали траншеи, строили каменные стены или лестницы, тесали камни для украшения здания, или, когда уже не было сил ни для чего другого, просеивали землю для бетона. В полдень был перерыв, чтобы поесть и чуть отдохнуть, но в два часа работа начиналась снова. И не то чтобы кто-то заставлял тебя работать. Просто трудно сидеть внутри на мягком удобном ковре, пить чай и слушать суфийскую музыку, когда все остальные суфии работают, обливаясь потом. Так что, в конце концов, каждый день приходилось выбираться наружу и трудиться, как бы сильно ни тянуло остаться внутри и поспать. Работа заканчивалась с заходом солнца, но заходило солнце только к девяти часам вечера. Это были длинные дни, медленной чередой тянувшиеся друг за другом, и каждый следующий день был похож на предыдущий. Единственным доступным убежищем был сон, да и тот был слишком короток.
На следующий день после нашего приезда что-то случилось с водонапорной башней, и неожиданно мы оказались без воды, если не считать маленького источника у входа в ханаку. Воды из этого крошечного колодца не хватало ни для душа, ни для питья или готовки, ни для ритуального омовения (вуду). Как будто для того, чтобы подчеркнуть абсурдность положения, резервуар, снабжавший водой весь город, возвышался на горе прямо над нашими головами. Я видел его каждый день, когда растаскивал каменные завалы, окружавшие ханаку. После четырнадцати часов работы мы были покрыты землей и цементом, все в поту и в комьях глины. Грязной была и одежда, и руки, и лицо, и волосы. Но помыться было абсолютно негде. В спешке я не взял с собой смену одежды, так что я не мог избавиться даже от той грязи, которая налипала сверху. Единственным утешением было то, что Учитель, судя по всему, должен был скоро уехать отсюда - он редко задерживался в одной ханаке подолгу.
Как я и ожидал, Учитель решил вернуться в Тегеран на следующий день. К своему ужасу, однако, я обнаружил, что он уезжает без меня. Я вынужден был провести это утро, помогая одному из суфиев таскать камни, нужные для постройки стены в нижней части ханаки; после полудня мне и еще трем суфиям пришлось таскать тачки с землей для укрепления стены, которая находилась метрах в ста ниже нас на склоне горы. Около трех часов появился Учитель, в русской шапке и в пальто, и сообщил, что он намерен вернуться в Тегеран. Он сказал, что нам следует таскать землю до захода солнца, но работать мы должны "медленно, медленно", чтобы не переутомиться.
Само собой разумеется, я был весьма этим удручен. Не только тем, что Учитель возвращается в Тегеран без меня, но и мыслью, что мне придется работать до захода солнца. До захода оставалось по крайней мере шесть часов, а я уже изнемогал от жары; я был весь в грязи, измучен и раздражен. Я наблюдал, как машина Учителя спускается вниз по длинному серпантину дороги, ведущей к Тегерану, и мне стало дурно. Мои ладони были покрыты мозолями, а мышцы спины и шеи болели. Мне казалось, что еще шесть часов работы мне просто не выдержать. Я повернулся к трем другим суфиям.
- Как насчет того, чтобы отдохнуть пару часов, ребята?
- Пожалуй что нет, - ответил один из них. - Учитель сказал нам, чтобы мы работали до захода солнца.
"Да отвяжитесь вы все от меня", - подумал я про себя. Но продолжал работать, поскольку работали все остальные. Однако, в тайне я проклинал всех и вся. Я проклинал суфиев, и Карадж, и грязь, и недостаток воды. Не проклял я только Учителя, но был к этому очень близок. Прошел еще час и мне настолько все осточертело, что я решил сделать перерыв, что бы там ни говорили другие суфии. Я ринулся в сторону кухни схватить что-нибудь: дольку дыни, печенье, стакан воды, чая. Что угодно, лишь бы внести разнообразие в это монотонное, тяжелое, неумолимое, неослабевающее напряжение от пребывания в Карадже.
Пока я добирался до кухни, я довел сам себя до полного бешенства. Мне так все опротивело, что я не мог больше здесь находиться. Даже еда и питье потеряли свою привлекательность. Я присел снаружи на ступеньки, ведущие в кухню рядом с комнатой Учителя, и стал грезить. В своих мечтах я вернулся в Тегеран, где есть водопровод и баня с горячим душем. Два года назад, когда, после посвящения, я в первый раз побывал в тегеранской ханаке, мне было невмоготу там жить. Все казалось таким чужим и трудным. Теперь же это представлялось раем.
Пока я так сидел, оплакивая свою горькую долю, и желая быть где угодно, кроме Караджа, одна из немногих находившихся здесь американских суфиев вышла из кухни и подошла ко мне. Женщина эта провела несколько лет в Ширазе с одним из шейхов ордена и теперь часто сопровождала Учителя.
- Как дела? Она села рядом со мной на ступеньки.
- Отвратительно. Так больше продолжаться не может. Я не могу так. Хочу вернуться.
- В Тегеран?
- Нет, домой. В Америку. Я просто не могу с этим справиться. Работа, грязь. Ни воды, ни чистой одежды. Я за три дня даже не сменил белье. И не почистил зубы. Ненавижу это место. По-настоящему ненавижу.
- Бедняга. Жизнь так трудна.
Я был не в том настроении, чтобы выслушивать саркастические реплики и готов был уже ответить грубостью, но в последний момент сдержался. Она продолжала:
- Хороши же мы, нечего сказать. Мы принимаем посвящение, и все хотим достичь высочайшего духовного уровня. Мы упрашиваем Учителя испытать нас, чтобы показать, какие мы замечательные люди, какие мы выдающиеся суфии. Но всегда мы навязываем свои собственные условия, поэтому в первый же раз, когда нас подвергают настоящему испытанию, мы начинаем скулить, и жаловаться, и пытаемся убежать, как маленькие дети.
Она посмотрела на меня с усмешкой и начала хихикать. Ее короткая речь должна была меня, вроде бы, разозлить, но этого почему-то не произошло. Вместо этого я почувствовал себя очень глупо. И ощутил свою ничтожность. Ну, конечно же, она была права. Я вспомнил вечер в тегеранской ханаке месяц назад, когда я сидел снаружи на ступеньках точно так же, как я сидел сейчас. Я размышлял о том, насколько я духовно продвинулся во время пребывания в Тегеране, и мечтал, что мне представится возможность продемонстрировать свои успехи Учителю. Теперь мне стало очевидно, что все это время я топтался на одном месте. Это было настолько нелепо, что я тоже стал хихикать. В конце концов, мы оба стали смеяться во весь голос.
Один из суфиев, видимо, услышав шум, подошел посмотреть, что происходит. Сквозь смех, я объяснил ему все, как мог. Вряд ли у меня это хорошо получилось, но когда я закончил, он кивнул и сказал: "Мы вступаем на Путь, провозглашая: "Ла илаха илла'ллах" ("Нет бога, кроме Бога"). Но при первой же трудности, или если что-то происходит не точно так, как нам этого хотелось бы, наши поступки говорят за нас: "Ла илаха, Ла илаха, Ла илаха" ("Нет Бога, нет Бога, нет Бога"), и слова "илла' ллах" ("кроме Бога") оказываются брошенными на ветер.
Мы стали смеяться все вместе. В конце концов, я взял себя в руки и встал. "Ну, что ж, пожалуй, мне лучше снова взяться за работу. До захода еще остается несколько часов".
В ту ночь, лежа на полу ханаки, и пытаясь уснуть, я стал осознавать, что мне начинает нравиться и грязь, и то, что я не могу принять душ, побриться, или умыться. Я понял, что существовала грязная грязь, та, что я видел в Нью-Йорке - копоть, которую приходилось смывать каждый вечер с лица. И была иная - чистая грязь, грязь земли, такой была грязь Караджа. Чистая грязь становилась частью тебя, а не тем, что нужно смывать.
На следующее утро, просеивая песок для цемента, я увидел, что машина Учителя подъезжает к ханаке. Переодевшись, он позвал меня в свою комнату.
- Ну, что ты думаешь о Карадже?
- Красивое место.
Несмотря на тяжелый труд, здесь действительно было красиво.
- Тогда, может быть, хочешь здесь остаться? Или ты хотел бы вернуться в Тегеран?
- Я сделаю то, что Вы мне скажете.
Я знал, что это был правильный ответ, но он, конечно, был не совсем правдивым. Признаться в этом, однако, даже самому себе было бы то же, что солгать Учителю. А как всякий хороший суфий, я никогда не лгал Учителю.
- Мне кажется, что в Тегеране тебе нравится больше. В Карадже очень грязно, а ты не любишь грязь.
- Мне она начинает нравиться.
- Нет, это не хорошо.
Учитель сделал паузу и посмотрел прямо на меня.
- Таслим хуб-э. С этим, он встал и вышел из комнаты.
Таслим хуб-э. Смирение - хорошо.
Умом я тотчас же понял, что он имел в виду. Но если бы я понял это сердцем, то знал бы, что дело не в том, чтобы тебе "нравилась грязь". Дело не в том, нравится или не нравится грязь, нравится ли Тегеран, или не нравится Карадж. Дело в том, чтобы принимать всё, что происходит в данный момент, и довольствоваться этим, поскольку это то, чего хочет Бог, будь то грязь или же чистота, Карадж или Тегеран. Вот почему суфии в молитвах никогда ни о чем не просят. Молить о чем-то - значит свои желания ставить превыше Божьих. Это означает сомнение в Божественной мудрости. "Многие молитвы ведут к потере и разрушению, - пишет Руми в Маснави, - и, по доброте своей, Бог не приемлет их".
Хорошие люди благодарят Бога, когда что-то "хорошее" случается с ними. Так же поступают и суфии. Но суфии благодарят Бога и тогда, когда с ними случается что-то плохое. Разницы никакой нет: суфий признателен за каждое мгновение, ибо каждое мгновение послано Богом. Суфий - дитя мгновения. Вот что такое смирение перед Богом. "Если в каждое мгновение ты мог бы принять то, что происходит, - сказал Учитель, - ты завершил бы Путь".
О суфизме Tue, 17 Mar 2009 17:02:35 +0000
Шихабоддин Сохраварди. БАГРЯНЫЙ АНГЕЛ http://fway.org/sufism-44/69-2009-03-17-11-36-57/356-2009-03-17-16-51-06.html

 Шихабоддин Сохраварди

Багряный Ангел

Слава Тому, кто владычествует над двумя вселенными. Прошлое бытие всего, что было, что существовало Его существованием. Настоящее бытие всего, что есть, что существует Его существованием. Будущее бытие всего, что будет, что будет существовать Его существованием. Он - Первый и Последний, Явленный и Скрытый; Он Видящий всякую вещь. Молитвы и Приветствия да пребудут над Посланниками ко всем существам, и особенно над Мухаммадом, Избранным, кем была поставлена печать на пророчествах. Приветствие его Компаньонам и Ученым от Религии; да пребудет на них божественное Милосердие!

Один из моих самых дорогих друзей задал мне однажды такой вопрос:

- Понимают ли птицы язык друг друга?

- Конечно, ответил я, они его понимают.

- Откуда ты знаешь об этом? - возразил мой друг.

- Я знаю об этом потому, что в самом начале вещей, когда подлинный Создатель хотел проявить иное бытие, которого еще не было, он создал меня в образе сокола. Но в стране, где я обитал, были и другие соколы. Мы говорили друг с другом, мы слушали речи друг друга и мы понимали друг друга.

- Очень хорошо, - сказал мой друг, - но как случилось, что ты оказался сейчас здесь?

- А вот как: однажды охотники, Закон и Судьба, натянули сеть Предназначения. Они положили в нее как приманку семя притяжения, и таким образом они заполучили меня в пленники. Из той страны, где находилось мое гнездо они унесли меня в далекую страну. Мои веки смежились; четыре вида пут сжали меня; наконец десять тюремщиков были поставлены охранять меня: пять из них смотрели на меня, повернувшись спиной наружу, а пять смотрели наружу, повернувшись спиной ко мне. Те пять, которые смотрели на меня, повернувшись спиной наружу, так плотно стискивали меня в мире неподвижности, что я забыл свое гнездо, далекую страну; все что я знал когда-то, я забыл. Я вообразил себе, что я всегда был таким как сейчас.

Но вот прошло какое-то время и мои глаза начали постепенно открываться, и по мере того, как я начинал видеть, я стал осматриваться вокруг. Я снова начал видеть вещи, которых я давно не видел, и я пришел в восторг от них. С каждым днем мои глаза открывались все больше и больше, и я наблюдал вещи, которые повергли меня в изумление. Наконец, мои глаза открылись окончательно, и я увидел мир таким, как он есть. Я увидел, что я связан тугими веревками, я понял, что я пленник тюремщиков. И я сказал самому себе: "Видимо, никогда не придет то время, когда я освобожусь от пут и тюремщиков, смогу расправить крылья и свободно и беззаботно взлететь".

Прошлое еще какое-то время. И вот я заметил, что мои тюремщики ослабили свое внимание. "У меня не будет больше такого подходящего случая", подумал я. Я быстро выскользнул и сделал это так успешно, что скоро оказался на дороге в пустыне, хотя все еще связанный моими узами. И там в пустыне я увидел человека, который приближался ко мне. Я пошел ему навстречу и приветствовал его. С совершенным изяществом и изысканностью он ответил на мое приветствие. Судя по красному цвету, сияние которого покрывало его лицо и его волосы пурпуром, я решил, что нахожусь в компании юноши.

- О юный путник, - воскликнул я, - откуда ты идешь?

- Дитя, - ответил он мне, - ты ошибся, назвав меня таким именем. Я самый старший из детей самого Творца, а ты обращаешься ко мне "юный путник"?!

- Но в таком случае почему же ты не побелел, как положено старцам?

- На самом деле я, действительно, бел. Я очень стар, я - Мудрец, чья сущность есть свет. Но тот, кто поймал тебя в сети, кто связал тебя веревками и кинул тюремщикам, когда-то очень давно сделал то же самое и со мной, он бросил меня в темный Колодец. С тех пор пошел и этот пурпуровый цвет, в каком ты меня видишь. Если бы не он, я был бы белым и светящимся. Когда к какой-нибудь белой вещи, чья белизна связана со светом, примешивается немного черного, она приобретает красноватый оттенок. Посмотри на закат и восход, они должны быть белы как свет солнца. Но закат и восход это двойственное состояние: со стороны дня они белы, со стороны ночи - черны, откуда и пурпуровые цвета восхода и заката. Посмотри на звездную массу Луны в момент ее восхода. Хотя свой свет она заимствует, она окружена светом, но одна ее сторона обращена ко дню, а другая к ночи. поэтому она и кажется пурпурной. Простой светильник обнаруживает то же самое. Снизу пламя белое, сверху оно переходит в черный дым, в середине же оно красноватое. В отношении этого закона можно было бы привести еще множество примеров!

- О Мудрец, откуда же ты идешь?

- Я иду с той стороны горы Каф. Там мой дом. Там было когда-то и твое гнездо. Увы! Ты забыл о нем.

- Но что ты делаешь здесь, внизу?

- Я вечный странник. Я без конца путешествую по миру и созерцаю его чудеса.

- А какие чудеса ты созерцаешь в мире?

- Во истину семь чудес: первое - это гора Каф, твоя и моя родина. Второе - Сокровище, которое освещает ночь. Третье - дерево Туба. Четвертое - двенадцать цехов. Пятое - кольчуга Давида. Шестое - Меч. Седьмое - Источник Жизни.

- Расскажи, я прошу тебя, историю всего этого.

- В начале о горе Каф. Она возвышается на краю мира, который она окружает. На деле она состоит из одиннадцати гор. Туда ты и отправишься, когда освободишься от пут, потому что именно оттуда тебя однажды похитили, а все всегда возвращается к своей изначальной форме.

- Но как я доберусь дотуда?

- Действительно, дорога трудна. Вначале ты увидишь две горы, одну и другую, они уже часть горы Каф. Одна из них имеет теплый климат, другая - холодный. Но ни жар, ни холод этих мест не имеют пределов.

- Но это же так просто. Зимой я перейду через гору с жарким климатом, а летом - с холодным.

- К сожалению, ты заблуждаешься. Ни в одном сезоне атмосфера в этих регионах не улучшается.

- Каково расстояние до этих гор?

- Сколько бы ты ни шел, ты снова лишь придешь в начальную точку, подобно циркулю, ножки которого поставлены одна в центр, другая на периферию: сколько бы он ни вращался, он придет лишь туда, откуда начал движение.

- Может быть я смогу проложить туннель внутри этих гор и вылезти с обратной стороны?

- Невозможно проложить туннель в этих горах. Но тот, кто наделен Умением, может преодолеть эти горы в одно мгновение, и не роя туннель. Умение - это качество подобное бальзаму. Если ты подставишь ладонь под солнечные лучи и будешь держать ее пока она не накалится, а потом нальешь по капле в ладонь бальзам, то скоро он пропитает ладонь и проступит на тыльной стороне. Бальзам проходит сквозь ладонь, благодаря его природному качеству. Так же и ты, если ты пробудишь в себе естественную способность переходить через горы, ты преодолеешь обе горы в одно мгновение.

- Но как пробудить в себе это качество?

- Я уже намекнул тебе на это, если ты способен постигнуть смысл моих слов.

- А когда я перейду за эти две горы, легко ли будет преодолеть остальные?

- Конечно, легко, если только уметь. Некоторые навсегда остаются узниками этих двух гор, другие достигают третьей горы и остаются там. Третьи доходят только до четвертой, до пятой и так вплоть до одиннадцатой. Но птица тем умнее, чем дальше она долетает.

- Теперь, когда ты мне рассказал про гору Каф, поведай, прошу тебя, историю о Сокровище, которое освещает ночь.

- Сокровище, которое освещает ночь, также находится в горе Каф, а еще точнее, оно находится в Третьей Горе. Именно из-за того, что оно существует, темная ночь становится сверкающей. Однако это Сокровище не всегда пребывает в одном и том же состоянии, его свет проистекает из Дерева Туба. Всякий раз, когда оно находится в оппозиции Дереву Туба относительно той области, в которой ты сейчас находишься, Сокровище кажется целиком светящимся, подобно сверкающему шару. Когда оно находится не напротив Дерева Туба, а ближе к нему, часть его затемняется, а другая часть продолжает светиться. Чем ближе оно подходит к Дереву Туба, тем больше зона тени надвигается на световую часть. Но все это лишь в отношении тебя, так как для самого Дерева Туба полусфера Сокровища остается светлой. Когда оно приближается вплотную к Дереву Туба, тебе оно видится совершенно темным, но со стороны дерева Туба оно является абсолютно светлым. И наоборот, когда оно удаляется от дерева Туба оно начинает сверкать для тебя, и чем дальше оно удаляется от него, для тебя возрастает его яркость, но это означает не увеличение света самого по себе, просто масса Сокровища впитывает в себя все больше света и параллельно этому зона тени уменьшается. И так продолжается до тех пор, пока оно не встанет в оппозицию к дереву Туба. И тогда Сокровище полностью удерживает весь свет в себе. Вот для наглядности тебе пример. Возьми шар и проколи его иглой по диаметру. Вставь в отверстие нить. Наполни чашу водой и положи шар на ее поверхность, чтобы половина была над водой, половина - под водой. Представим, что в какой-то момент вода в десять приемов омыла всю поверхность этого шара, вращающегося вокруг себя. Если кто-то будет смотреть со дна чаши, он увидит полшара, находящегося все время под водой. Если наблюдатель, ранее находившийся под чашей будет постепенно поднимать свой взгляд, вначале ниже линии поверхности воды, он перестанет видеть все полушарие, погруженное в воду и начнет видеть часть полушария, возвышающегося над водой. Чем выше он будет подниматься к уровню воды, тем меньше он будет наблюдать подводную часть шара и больше - надводную. Когда его глаза достигнут этого уровня, он будет видеть пол шара под водой и пол шара над водой. Если его взгляд будет подниматься над водой, он будет видеть все больше надводной части шара и все меньше подводной. Когда взгляд остановится на вертикальной по отношению к уровню воды линии, он будет видеть всю полусферу, расположенную над водой. Нам могут возразить, что, находясь под чашей нельзя увидеть ни воду, ни шара. Мы ответим на это, что достаточно сделать чашу из стекла или какой-нибудь прозрачной субстанции, и это станет возможным. Когда мы имеем дело с чашей и шаром, вокруг чаши перемещается наблюдатель, смотрящий на то и другое. Но когда речь идет о Сокровище, освящающем ночь и дереве Туба, то в этом случае они вращаются вокруг наблюдателя.

- Но что такое Дерево Туба?

- Дерево Туба это огромное дерево. Тот, кто неплохо знает рай, видит его всякий раз, когда по нему прогуливается. В центре этих десяти гор, о которых я тебе говорил, есть одна, там и находится дерево Туба.

- Но приносит ли оно плоды?

- Все плоды этого мира растут на этом дереве. Плоды, которые сейчас перед тобой, тоже растут на этом дереве. Если бы этого Дерева не существовало, перед тобой сейчас не было бы ни плода, ни дерева, ни цветка, ни растения.

- Плоды, деревья и цветы, какое отношение они имеют к этому Дереву?

- Симург свил свое гнездо на вершине дерева Туба. На заре он вылетает из своего гнезда и простирает свои крылья над землей. От воздействия его крыльев появляются плоды на деревьях, а растения прорастают из Земли.

- Я слышал, что Симург воспитывал Зала, и с помощью Симурга Рустам убил Эсфандияра.

- Да, это так.

- Как это произошло?

- Когда из лона своей матери Зал вошел в существование, цвет его полос был совершенно белым, и лицо его - совершенно белым. Его отец Сам приказал выбросить его в пустыню. Его мать также была сильно опечалена тем, что родила его. Видя, как уродлив ее сын, она согласилась с этим приказанием. И так Зала бросили в пустыне. Была зима; было холодно. Никто и подумать не мог, что ребенок проживет хотя бы короткое время. Прошло несколько дней: у матери прошло чувство гнева и сердце ее исполнилось жалости к своему ребенку. "Я пойду в пустыню и посмотрю, что стало с моим дитём." В пустыне она нашла его: ребенок был еще живой, так как Симург накрыл его своими крыльями. Когда взгляд младенца встретился со взглядом его матери, он улыбнулся ей. Тогда мать взяла его на руки и стала кормить грудью. Она хотела забрать его к себе, но сказала себе: "Нет, пока я не узнаю, как случилось так, что Зал выжил эти несколько дней, я не вернусь домой." Она оставила маленького Зала на том же месте под крыльями Симурга и сама спряталась неподалеку. Когда настала ночь и Симург улетел из пустыни, появилась газель, приблизилась к колыбели Зала и опустила свою грудь на губы младенца. Пока он пил ее молоко, она заснула рядом с ним, охраняя его от всех несчастий. Тогда мать поднялась, отодвинула газель от колыбели своего сына и унесла его домой.

- Какой секрет в этом скрывается?

- Я спросил об этом случае самого Симурга, и вот что он мне ответил: "Зал явился в этот земной мир под взглядом Туба. Мы не могли позволить, чтобы он умер. Мы оставили павлина беззащитным перед охотником и вложили жалость к Залу в сердце газели, его матери, чтобы она позаботилась о нем и дала ему свое молоко, в течение же дня я сам держал его под своим крылом."

- А в случае с Рустамом и с Эсфандияром?

- Вот как это было. Рустам был недостаточно сильным, чтобы победить Эсфандияра. Его отец Зал стал умолять Симурга. Однако у Симурга есть одна особенность в силу которой, если поставить перед ним зеркало или какой-то подобный ему объект, всякий, кто взглянет в него, ослепнет. Зал приказал сделать железные доспехи и тщательно отполировать их поверхность. Он одел в них Рустама. На голову ему он одел отполированный шлем, а лошадь покрыл кусочками зеркала. Потом он послал Рустама встать на поле брани перед лицом Симурга. Эсфандияр должен был приблизиться к Рустаму. В тот момент, когда он приблизился, лучи Симурга, отражаясь на доспехах и зеркалах, ослепили глаза Эсфандияра и он перестал видеть. Ему показалось, что он ранен в оба глаза, поскольку он увидел лишь две острые точки. Он упал с лошади и умер от руки Рустама. Можно подумать, что два конца стрелы из дерева Газ, о котором говорят предания, это два Крыла Симурга.

- Ты хочешь сказать, что во всей вселенной не существует никого, кроме Симурга?

- Только тот, кто не знает, может так думать. Если бы Симург постоянно не спускался на Землю с Дерева Туба, и одновременно с этим не исчезал другой Симург, который был перед этим на Земле, то есть если бы постоянно не появлялся бы новый Симург, ничего из того, что существует не существовало бы. И так же, как Симург приходит на Землю, он отправляется с Дерева Туба в двенадцать цехов.

- О Мудрец! Что это за двенадцать цехов?

- Во-первых знай, что когда наш Король захотел создать свое царство, он вначале создал нашу страну. Потом он заставил работать нас самих. Он учредил двенадцать цехов и в каждом из них назначил несколько учеников. Потом он заставил работать этих учеников, и под двенадцатью цехами появился новый цех, в котором наш Король назначил Мастера. Этого Мастера он также заставил работать, и под новым цехом появился еще один. Тогда он приказал трудиться второму Мастеру, который организовал третий цех, доверенный попечению третьего Мастера, и так вплоть до седьмого цеха. Каждому цеху был назначен Мастер. Тогда каждому из учеников, распределенных по двенадцати Домам, он дал почетную мантию. Он дал такую же мантию первому Мастеру и доверил ему два цеха из двенадцати высших. Второму Мастеру он также дал почетную мантию и доверил ему два других цеха из высших двенадцати. С третьим Мастером он поступил также. Четвертому он дал почетную мантию, которая была прекраснее, чем у остальных; он дал ему лишь один цех из двенадцати верхних, но зато приказал ему надзирать надо всеми двенадцатью. С пятым и шестым Мастерами он поступил также как со вторым и с третьим. Когда дошло дело до седьмого, из двенадцати цехов остался только один. Этот цех ему и был дан, но почетной мантии он не получил. Седьмой Мастер издал тогда крик. "У всех Мастеров по два цеха, а у меня только один, Всем дали почетную мантию, а мне нет." Ему сказали тогда, что под его цехом будут созданы еще два цеха, над которыми ему будет дана власть. И под всеми цехами вместе взятыми было организовано пространство под посев, заботу о котором также поручили седьмому Мастеру. Также условились, что из поношенной мантии четвертого Мастера будет постоянно изготовляться маленькая мантия для седьмого Мастера, так что одежда будет переходить от одного к другому; и все происходило точно также, как я объяснил тебе в случае Симурга.

- О Мудрец, что ткут в этих цехах?

- Обычно там ткут парчу, но там ткутся также и другие вещи, даже мысль о которых еще ни кому не приходила в голову. Именно в этих цехах ткут кольчугу Давида.

- О Мудрец, что такое кольчуга Давида?

- Кольчуга Давида - это те путы, которыми ты связан.

- Как их делают?

- В каждой из четырех триад, входящих в двенадцать высших цехов, производят по одному кольцу. Так получаются четыре кольца из всех цехов. Но на этом ничего не заканчивается. Эти четыре кольца отдаются седьмому Мастеру, чтобы он обработал каждое из них. Когда они попадают к нему, он отсылает их на поле, в котором он их сеет, так что они остаются некоторое время в не законченном состоянии. Потом четыре кольца смыкаются друг с другом и образуют вместе плотную и замкнутую форму. Когда ловят сокола, как тебя, например, на него набрасывают кольчугу Давида, так что она плотно сжимает его.

- Сколько колец в каждой кольчуге?

- Если можно было бы сказать, сколько капель воды в Оманском море, можно было бы вычислить и сколько колец в каждой кольчуге.

- Но существует ли средство, с помощью которого можно было бы освободиться от этой кольчуги?

- Это средство Меч.

- А где взять этот Меч?

- В нашей стране есть палач; Меч в его руках. Заведено правило, что когда кольчуга полностью исполнит свою миссию в течении определенного времени и когда придет время испустить дух, палач бьет своим Мечом; и этот удар такой сильный, что все кольца раскалываются и распадаются.

- Есть ли различия в том, как получает удар облаченный в кольчугу?

- Конечно, есть различия. Для одних шок настолько велик, что даже если они провели целый век в размышлении о природе самого невыносимого страданья и даже если их воображенье рисовало им муки самые страшные, никогда их мысль не могла представить себе жестокость удара, наносимого этим Мечом. Другие же выносят этот удар легче.

- О Мудрец, я прошу тебя, что сделать мне, чтобы это страдание было облечено?

- Найди Источник Жизни. Заставь воду из этого Источника потоком течь на твою голову, пока эта кольчуга не станет легкой одеждой, сидящей на тебе легко и просторно. Тогда ты станешь неуязвимым для удара Меча. На самом деле эта Вода смягчает кольчугу, и когда она окончательно размягчится, удар Меча больше не причинит страданий.

- О Мудрец, а где находится этот Источник Жизни?

- Во тьме. Если ты хочешь отправиться на Поиск этого Источника, одень те же сандалии, что и Хизр, пророк, и двигайся по пути самоотречения, пока не достигнешь региона Тьмы.

- А в какую сторону надо идти?

- В какую бы сторону ты ни шел, если ты истинный паломник, ты совершишь это путь.

- Что укажет мне на регион Мрака?

- Темнота, которая овладеет сознанием. Потому что ты сам, ты есть сейчас во Мраке. Но ты не знаешь об этом. Когда идущий по пути видит самого себя во Мраке, он понимает, что всегда он пребывал только в Ночи, и что никогда свет Дня еще не касался его взгляда. Вот каков первый шаг подлинных паломников. Только с этого момента начинается восхождение. Когда доходят до этой стоянки, да, отсюда можно двигаться вперед. Ищущий Источника Жизни проходит во мраке через все виды ужаса и печали. Но если он достоин найти этот Источник, после Мрака он узрит Свет. Тогда не нужно бежать от этого Света, потому что этот Свет - сияние, снисходящее с Неба на Источник Жизни. Когда путь совершен и паломник искупался в этом Источнике, он неуязвим более для удара Меча. Вот стихи:

Дай убить тебя Мечом любви,
Чтобы обрести вечную жизнь,
Потому что от Меча ангела смерти,
Никто, сдается, еще не воскресал.
Тот, кто искупался в этом Источнике, не будет никогда запачкан. Тот, кто постиг смысл истинной Реальности, тот достиг этого Источника. Когда паломник выходит из Источника, он достигает Способности, которая делает его подобным бальзаму, который будучи налит на ладонь, подставленную жаркому солнцу, проступает с тыльной стороны. Если ты есть Хизр, то через гору Каф и ты, ты тоже сможешь пройти без труда.

... Когда я рассказал эти происшествия моему дорогому другу, который просил меня об этом, он воскликнул:

- Ты на самом деле есть сокол, который попался в силки и который сейчас уже на охоте за добычей. Итак поймай меня; привязанный к седлу охотника, я буду неплохой добычей.

- Да, это я, тот сокол, в котором все охотники мира нуждаются каждое мгновение.

Мои жертвы - газели с черными глазами,

Потому что Мудрость подобна слезам, проступающим сквозь веки.

Передо мной в бегство обращена буква слов,

Рядом со мной собирается урожай скрытого смысла.]]>
Суфийские тексты Tue, 17 Mar 2009 16:49:56 +0000
Духовный наставник и искренний ученик http://fway.org/sufism-44/54-2009-02-24-18-13-54/355-2009-03-17-16-45-58.html У Абу Саида спросили: "Каков духовный наставник, постигший Истину, и каков искренний ученик?"

Шейх ответил:

- Духовный наставник, постигший истину, обладает по крайней мере десятью свойствами, доказывающими его подлинность:

  • Во-первых, ему необходимо самому стать целью, чтобы иметь ученика.
  • Во-вторых, ему необходимо пройти мистический путь самому, чтобы обладать способностью вести по нему других.
  • В-третьих, ему необходимо обрести утонченность познания, дабы передать познания другим.
  • В-четвертых, он должен обладать щедростью и не считать себя важной персоной, так что он способен пожертвовать своим благосостоянием ради ученика.
  • В-пятых, он не должен иметь касательства к богатству ученика, дабы не подвергаться искушению использовать его для своих целей.
  • В-шестых, в тех случаях, когда он может преподать урок посредством намека, он не будет говорить о данном предмете напрямую.
  • В-седьмых, всегда, когда возможно обучать посредством доброты, он не будет прибегать к грубости и жестокости.
  • В-восьмых, то, что он требует, он вначале выполнил сам.
  • В-девятых, от того, что он запрещает ученикам, он сам воздерживается.
  • В-десятых, он не бросит ученика ради мирского, ибо он взял себе ученика ради Бога.

Если духовный наставник таков и украшен этими качествами, ученик наверняка будет искренен и преуспеет в своем странствии, ибо ученик обретает свойства своего духовного наставника.

Что касается искреннего ученика, то шейх сказал:

- Не менее десяти качеств, которые я здесь перечисляю, должнв присутствовать в искреннем ученике, если он хочет быть достойным ученичества:

  • Во-первых, он должен быть достаточно умен, чтобы понимать указания духовного наставника.
  • Во-вторых, он должен подчиняться и выполнять приказы духовного наставника.
  • В-третьих, он должен держать ухо востро, чтобы слышать то, что говорит учитель.
  • В-четвертых, у него должно быть просветленное сердце, чтобы узреть величие духовного наставника.
  • В-пятых, он должен быть правдив, так что все, сообщаемое им, правдиво.
  • В-шестых, он должен держать данное слово, так что все, обещанное им, он выполняет.
  • В-седьмых, он должен быть щедр, так что все, чем он владеет, он способен раздать.
  • В-восьмых, он должен быть осмотрителен, чтобы хранить доверенные ему тайны.
  • В-девятых, он должен быть восприимчив к советам, так что он приемлет порицания наставника.
  • В-десятых, он должен обладать рыцарскими качествами, дабы пожертвовать  и собственной жизнью на мистическом пути.

Обладая такими качествами, ученику будет легче завершить свое странствие и он быстрее достигнет цели, поставленной перед ним духовным наставником.

О суфизме Tue, 17 Mar 2009 16:42:31 +0000
Кушайри. ПРИНЦИПЫ СУФИЗМА http://fway.org/sufism-44/69-2009-03-17-11-36-57/354-2009-03-17-11-52-55.html  Кушайри. ПРИНЦИПЫ СУФИЗМА


Господь говорит: "Обратитесь все к Аллаху (в раскаянии), о верующие, - может быть, вы окажетесь счастливы /обретете блаженство/. (К.24:31)

Передают, основываясь на словах Анаса б.Малика, что Посланник Божий (да благословит Господь его и семейство его) сказал: "Тот, кто раскается в грехе подобен безгрешному человеку, а если Бог любит слугу, грех к нему не пристанет". Затем он произнес: "Поистине, Аллах любит обращающихся /в раскаянии/ и любит очищающихся" (К.2:222). Кто-то спросил: "О, Пророк Бога, каков признак раскаяния?" Он твечал: "Угрызения совести".

* * *

Ал-Джунайд пошел повидаться с ас-Сари и увидел, что тот чем-то озабочен. Он спросил, что случилось. Ас-Сари ответил: "Я повстречал юношу, и он спросил меня о раскаянии. Я сказал ему: "Раскаяние значит не забывать о своих грехах". Юноша стал возражать, говоря, что раскаяние это как раз забвение грехов.

Ал-Джунайд заметил, что юноша, по его мнению прав, на что ас-Сари поинтересовался, почему у Джунайда такое мнение.

Ал-Джунайд ответил: "Потому что если бы я был в состоянии неверности, и Он перенес бы меня в состояние верности, то помнить о неверности, пребывая в состоянии верности, было бы неверностью". И тогда ас-Сари погрузился в молчание.

* * *

Рувайм сказал о раскаянии: "Это раскаяться в раскаянии". Дхун-н-Нун ал-Мисри прокомментировал: "Обычные люди раскаиваются в грехах. Избранные раскаиваются в своей невнимательности".

Абу'л-Хусейн ан-Нури говорил: "Раскаяние в том, чтобы отвернуться от всего, что не есть Бог". Абдалла б.'Али б. Мухаммад провозгласил: " Сколь велика разница между тем, кто раскаивается в своих грехах, тем, кто раскаивается в своей невнимательности и тем, кто раскаивается в том, что осознает /помнит/ свои благие поступки".

* * *

Человек спросил у Рабийи: "Я много грешил в своей жизни и был чрезвычайно непокорен. Если я раскаюсь, Он меня простит?"
Она ответила: "Нет. Но если Он тебя простит, тогда ты раскаешься".

* * *
Пророк (да благословит его Господь и приветствует) усердствовал, постоянно прося о прощении. Он говорил: "Сердце мое подернуто пеленой, так что я прошу Господа о прощении семьдесят раз в день".

* * *

Йахья б. Му'адх утверждал, что "один единственный неверный шаг после раскаяния более страшен, чем семьдесят до него". Абу 'Утман отмечал,
что Его слова "и к Нему вы будете возвращены" (К.29:88) означают, что к Нему вы вернетесь, даже если погрязли в грехах.

Из трактата, Рисала, Абу-л-Касима ал-Кушайри (р. 986)

Переведено на английский как: Кушайри. "Принципы суфизма".
Суфийские тексты Tue, 17 Mar 2009 11:52:01 +0000
Руми. ОДИН http://fway.org/sufism-44/69-2009-03-17-11-36-57/353-2009-03-17-11-51-11.html



Пророк (мир ему) сказал: "Худший из ученых тот, кто посещает правителей, лучший из правителей тот, кто посещает ученых. Счастлив правитель у дверей бедняка; несчастен бедняк у врат правителя".

Люди понимают это высказывание в буквальном смысле, подразумевая, что не подобает ученому посещать правителя, чтобы не стать плохим ученым. Однако это означает вовсе не то, что представляют себе люди. Истинный смысл заключается в том, что худший из ученых тот, кто получает содержание от правителя, кого он должен бояться, чтобы добывать средства к жизни. Такой человек стремится к знаниям, прежде всего для того, чтобы получать дары от правителей, добиваться высокого положения и занимать официальные должности.

Следовательно, это ради них он совершенствуется, переходя от невежества к учености. Когда он становится ученым, он изучает надлежащий этикет из страха перед ними, перед их властью наказывать. Поэтому он вынужден поступать так, как хочется им. И, следовательно, вне зависимости от того, правитель ли посещает ученого, или ученый правителя, такой ученый всегда должен вести себя как гость, в то время как правитель действует как хозяин.

С другой стороны, когда ученый облачается в одеяния знаний не ради правителей, но,прежде всего, во имя Бога, когда он следует по пути высокой честности, потому что это для него естественно, а не по какой-либо другой причине - подобно рыбе, которая может жить только в воде - тогда такой ученый настолько подвластен высшему разуму, что в его присутствии все стоят в благоговейном трепете, освещенные излучаемым им светом, вне зависимости от того, осознают они это, или же нет.

Если такой ученый приходит к правителю, то именно он действует как хозяин, в то время как правитель - как гость, потому что правитель в этом случае будет получать помощь от ученого, правитель будет зависеть от него. Ученый же будет достаточно независим от правителя, он будет излучать, подобно солнцу, единственное свойство которого - дарить и отдавать. Солнце превращает обычные камни в рубины и carnelians, и горную породу в залежи меди, золота, серебра и свинца; солнце делает землю зеленой и свежей, производит различные фрукты и деревья.

Его единственная забота - отдавать и одаривать, оно ничего не берет; как говорит арабская пословица: "Мы научились отдавать, а не брать". Такой ученый - хозяин любой ситуации, а правитель -его гость.

Я приведу стих из Корана, который мне приходилось как-то толковать, даже если он покажется здесь неуместным. Бог сказал: О, пророк, скажи тем, в руках которых пленные: "Если Аллах узнает про добро в ваших сердцах, Он дарует вам лучшее, чем то, что взято у вас, и простит вам: Аллах прощающ, милосерд" [8:70].

Смысл этого высказывания в следующем. Благословенный Пророк победил неверных. Убивая и расхищая имущество, он взял много пленных и связал им руки и ноги. Среди этих пленных был его дядя Аббас. Всю ночь пленники стонали в оковах, оплакивая свое убогое печальное, состояние. Теряя всякую надежду, они ждали меча, который прервал бы их жизнь, когда Пророк увидел их и засмеялся.

"Видите, - сказали они, - он такой же человек, как и мы. Утверждение, что человеческое ему чуждо - неправда, ибо здесь, видя нас в узах и оковах своими пленниками, он радуется так же, как радовался бы жестокий человек, завоевавший врага и увидевший его побежденным".

Однако Пророк прочитал их мысли и сказал: "О, нет, я смеюсь не потому, что вижу моих врагов поверженными, и не потому, что я радуюсь вашему поражению. Я смеюсь потому, что моим внутренним зрением я вижу себя вытягивающим цепями и оковами группу людей из адского огня и черного дыма в вечные сады небесного рая. Они скорбят и плачут, говоря: "Почему ты забираешь нас из этого места погибели в розовый сад?" Вот почему я смеюсь. Поскольку вы все еще не обладаете способностью понимать и видеть ясно то, что я говорю, Бог велит мне сказать вам: "Вначале вы собрали несметную силу и, полностью положившись на свою силу, доблесть и мощь, сказали себе, что вы полностью победите мусульман. Вы думали, что нет никого сильнее вас. Вы и представить не могли, что есть кого-то сильнее вас. Теперь, после того, как все, что вы замыслили, обернулось по другому, а вы лежите, дрожа от страха, вы не раскаялись в своем заблуждении и пребываете в безнадежном положении. Вы все еще не можете представить себе, что кто-то может быть сильнее вас. Поэтому вам необходимо увидеть меня в моей мощи и силе, а самих себя во власти моего гнева, чтобы вам легче было понять смысл происходящего. Не теряйте надежду на меня в своем страхе, ибо я могу избавить вас от него и привести вас к спасению. Тот, кто может превратить белую корову в черную, может превратить и черную корову в белую. Он вводит ночь в день, а день вводит в ночь 35:13]. Он изводит живое из мертвого и изводит мертвое из живого [30:19]. В вашем теперешнем положении пленников не отчаивайтесь от моего присутствия, чтобы я мог взять вас за руки, ибо отчаиваются в утешении Аллаха только люди неверующие [12:87]."

Затем Пророк продолжил, говоря: Ныне Бог говорит: "О, пленники, если вы отвратитесь от вашей прежней веры и воспримите Меня и в состоянии страха, и в состоянии надежды и поймете, что вы подчинены Моей воле во всяком
состоянии, я освобожу вас от страха. Я верну вам все ваше достояние, которое было расхищено и потеряно, более того, я приумножу его во много раз. Я прощу
вас, и к вашему богатству этого мира я прибавлю богатства будущего

"Я раскаиваюсь", - сказал Аббас. "Я отрекаюсь от того, кем я был".
"Бог требует подтверждения твоим словам", - сказал Пророк.

Легко заявить, что любишь,
Но доказывается это не словами.

"Во имя Бога, - сказал Аббас, - какого ты требуешь подтверждения?"
"Отдай воинству Ислама, - сказал Пророк, - все богатство, которое у тебя
осталось. Если ты действительно стал мусульманином и желаешь блага
религии и общине Ислама, отдай это, чтобы воинство Ислама усилилось."
"О, апостол Бога, - сказал он, - что у меня осталось? Все разграблено. У меня остался всего лишь старый соломенный коврик!"
"Видишь, - сказал Пророк, - ты все еще не стал праведником. Ты остаешься
тем, кем ты был. Позволь мне рассказать тебе, как много богатства у тебя
осталось, где ты спрятал его, кому ты доверил его, в каком месте ты
закопал его."
"О, нет!" - закричал Аббас.

- Разве ты не доверил часть своей матери?
- Разве ты не закопал его под стеной
и не оговорил, что если ты вернешься, она должна будет отдать тебе его, а
если ты не вернешься живым, она должна будет потратить его определенным образом, отдав большую часть некоторым людям, и сохранив какое-то количество для себя?

В этот момент Аббас поднял палец и искренне провозгласил свою веру, говоря:
"О, Пророк, поистине, я думал, что удача сопутствует тебе по воле судьбы,
так же, как и многим древним царям - Аману, Шаддаду, Нимвроду. Однако теперь, когда ты рассказал мне все это, я точно знаю, что судьба эта имеет таинственное божественное происхождение."

"Ты говоришь правду, - сказал Пророк. - На этот раз я услышал, что кольцо сомнений в твоей душе разомкнулось. Этот звук достиг глубин моего внутреннего слуха. Когда бы ни разомкнулось кольцо сомнений, многобожия или неверности, я слышу, как оно ломается своим внутренним слухом, слухом
моей души. Теперь ты действительно стал праведником и правоверным".

Все это я сказал Парване. Я сказал ему: Ты, который стал главой Ислама, сказал: "Я принес в жертву себя и свой ум и всю мою осмотрительность и рассудительность для того, чтобы Ислам существовал и распространялся. Но с тех пор как ты положился на себя и не смотришь на Бога, чтобы осознать, что все от Него, Бог сделал так, что именно твое стремление стало причиной ослабления Ислама. Ты объединился с татарами, которым ты помог истребить
сирийцев и египтян и таким образом сузил сферу Ислама. Именно то, что должно
было бы послужить причиной распространения Ислама, стало причиной его ослабления. Таким образом, в этом состоянии, полном страха, обратись к Богу. Подавай милостыню, чтобы Бог смог освободить тебя из этого ужасного
состояния, которое есть страх. Не теряй надежду на Него, даже если Он низвергнет тебя от послушания в непокорность. Поскольку ты думал, что твое послушание в тебе и от тебя, ты впал в непокорность. Даже теперь, в
состоянии непокорности, не теряй надежду, но смиренно обратись к Богу, ибо Бог всемогущ. Если он обратил твое послушание в непокорность, он может обратить эту непокорность в послушание и дать тебе покаяние. Он снова может дать тебе возможности способствовать распространению Ислама и быть его опорой. Не теряй надежду, ибо отчаиваются в утешении Аллаха только люди неверующие [12:87]."

Моей целью было заставить его понимать, давать милостыню и смиряться перед Богом, ибо из возвышенного состояния он перешел в низкое, но даже и в нем ему следует пребывать в надежде. Бог действует таинственным образом. Все может выглядеть внешне хорошо, но внутри может содержаться зло. Никому не следует обольщаться в гордыне, что он сам постиг что-то достойное, или совершил добрые дела. Если бы все было таким, каким кажется, Пророк не выкрикнул бы с такой блестящей проницательностью: "Покажи мне все, как оно есть на самом деле! Ты приукрашиваешь то, что на самом деле уродливо; ты выставляешь уродливым то, что в действительности прекрасно. Покажи нам каждую вещь такою, какой она является на самом деле, чтобы нам не попасть в ловушку и не сбиться с пути." Сейчас, какой бы хорошей ни была твоя рассудительность, она не лучше,
чем его, а у него слова не расходились с делом. Не полагайся на всякую свою мысль и мнение, но смири себя перед Богом и бойся Его.

Вот для чего я говорил с Парваной. Однако он применил этот стих и его толкование в своих целях, говоря: "В это время, когда мы двигаем наши войска, мы не должны полагаться на них. Даже будучи побежденными, мы не
должны терять надежду на Него в минуты страха и беспомощности". Он
истолковал мои слова по своему разумению, в то время как моей целью было именно то, что я сказал.

(Пер. Т.Корчагиной)]]>
Суфийские тексты Tue, 17 Mar 2009 11:49:36 +0000
Ибн Араби. НАСТАВЛЕНИЯ ИЩУЩЕМУ БОГА http://fway.org/sufism-44/69-2009-03-17-11-36-57/352-2009-03-17-11-46-16.html Ибн Араби. Наставления ищущему Бога
"Мекканские откровения" (ал-Футухат ал-маккиййа), т.4, с.453-455. Введение, перевод и комментарии А.В.Смирнова

Если увидишь знающего, не использующего свое знание, воспользуйся сам, с ним учтиво обращаясь (1), своим знанием, дабы воздать знающему — поскольку он знающий — должное. И да не заслонит тебя от этого дурное состояние оного [знающего], ведь он подле Бога имеет ступень (дараджа) знания своего. В день Воскресения каждый человек будет призван (2) вместе с тем, кого любил. Кто воспитает в себе (3) какую-нибудь из божественных черт, тот в день Воскресения стяжает (касаба) оный атрибут и в нем (4) будет призван [Богом].

Делай все, что, как ты знаешь, угодно Богу и что Бог любит, и отдайся этим делам с легким сердцем. Если ты, возжаждав любви Бога, украсишь себя такими деяниями, Бог полюбит тебя, а полюбив, даст счастье знать Себя. Тогда в щедрости Своей Он одарит тебя Своим проявлением (5) и утешит в испытании. А любит Бог весьма многое, из чего я, поелику возможно, изложу для тебя что удастся в форме совета и наставления.

Итак, будь прекрасен пред Богом. Быть прекрасным (таджаммул) — особое, независимое поклонение, тем паче во время молитвы. Сам Всевышний велел тебе это: «О сыны Адама! Будьте прекрасны, когда склоняетесь ниц [пред Богом]» (6). И в другом месте говорит Он в качестве осуждения: «Скажи: кто запретил прекрасные [дары] Бога, что Он произвел для Своих рабов, и чистые благие средства к поддержанию жизни? Скажи: здесь, в дольнем мире, они отданы верующим, и для них одних будут в день Воскресения. Так разъясняем Мы знамения для людей знающих» (7); и другие подобные объяснения найдешь в Коране.

Между красотой Бога (зинат ал-лах) и красотой дольней жизни (зинат ал-хайат ад-дунйа) различие одно — по цели (касд) и намерению (ниййа), тогда как сама красота (‘айн аз-зина) — та же самая, не иная. А значит, намерение составляет дух любой вещи, и каждому воздастся по намерениям его. Скажем, исход (хиджра), рассматриваемый именно как исход, [всегда] остается самим собой (вахидат ал-‘айн), но кто стремится к Богу и посланнику Его, тот устремлен именно к ним, а кто стремится получше устроить свою земную жизнь или взять в жены желанную женщину, тот устремлен именно к этому, а не к чему-то иному (8). О том же сказано и в ас-Сахихе [в хадисе] о трех мужах, присягнувших имаму, с которыми не заговорит Бог в день Воскресения, которым не будет оправдания и которых ждет лютая мука. Так вот, один из них — муж, присягающий имаму из одних суетных соображений: он верен своей клятве, пока тот удовлетворяет его земную корысть, и нарушает ее, как только верность перестает быть ему выгодной (9).

Итак, поступки [расцениваются] по намерениям; это — один из устоев веры мусульман (10). В ас-Сахихе говорится, что некто сказал посланнику Божьему (да благословит и приветствует его Бог!): «О посланник Бога! Я очень люблю хорошую и добротную обувь и красивую одежду». На это посланник Божий (да благословит и приветствует его Бог!) ответил: «Сам Бог Красив и любит красоту» (11). Таковы слова его: Бог ближе к тому, кто прекрасен пред Ним.

Вот почему Всевышний посылал к нему (Мухаммеду. — А.С.) Гавриила чаще всего в образе Дихьи (12): тот был самым красивым из людей своей эпохи, и столь велика была красота его, что стоило ему зайти в какой-нибудь город, как любая беременная женщина, лишь увидев его, выкидывала бремя свое: так воздействовала его красота на тварный мир. Бог как бы говорил пророку Своему (да благословит и приветствует его Бог!), передавая благую весть о послании к нему Гавриила: «Меж Мной и тобой, Мухаммед, — только образ красоты», посредством красоты извещая его о том, что [имеется] в Нем, Всевышнем.

А кто не бывает красив пред Богом (так, как мы о том говорили), тому не дождаться сей особой любви со стороны Бога. Если же он не увидит сей особой любви, ему не дождаться от Бога и того, что дает она: он не получит знания, проявления и благодати в обиталище счастья (13), а в этой жизни, в поведении и свидетельствовании своем (14) не окажется в числе обладателей видения (15) и удостоенных свидетельствования в духе, знании и по смыслу (16). Но все это может иметь он, если, как мы сказали, будет намерен быть прекрасным именно для Бога, а не ради мирской суеты, не из спеси и тщеславия и не для того, чтобы вынудить других любоваться собой.

Далее, во всяком испытании (17) всегда обращайся к Богу, ибо Он, как сказал посланник Его (да благословит и приветствует его Бог!), любит тех, кто охотно к Нему взывает. Сам Бог говорит: «...сотворивший смерть и жизнь, дабы испытать, чьи поступки будут лучше» (18), ибо, испытывая, узнает, таков ли на деле человек, каким на словах казаться желает: «Это — не что иное, как Твое испытание: им Ты, кого пожелаешь, вводишь в заблуждение», то есть в растерянность, «а кого пожелаешь, ведешь по праведному пути” (19), то есть показываешь им, как спастись в том испытании.

Величайшие из испытаний и искушений — женщины, богатство, дети и власть. Когда кому-нибудь из Своих рабов Бог посылает одно из них либо все сразу, а тот, поняв, почему Бог испытывает его ими, обращается именно к Нему, не занимая себя ими как таковыми, и считает их благодатью, ниспосланной Самим Богом, — тогда эти испытания ведут раба прямо ко Всевышнему. Он исполняется благодарности и видит их в истинном свете — как благодать, ниспосланную Всевышним. Об этом говорил Ибн Маджа в своих ас-Сунан (20), передавая слова посланника Божьего (да благословит и приветствует его Бог!): “Бог однажды сказал Моисею (мир ему!): „О Моисей! Преисполнись ко Мне истинной благодарности!“ Моисей спросил: „Господи! Кто же сможет быть истинно благодарным?“ На это Бог ответил: „Когда увидишь, что Я посылаю [только] благодать, это и будет истинная благодарность“”. А когда Бог простил пророку Своему Мухаммеду (да благословит и приветствует его Бог!) все прегрешения его прошлые и будущие и известил о том: «...дабы простил тебе Бог все прегрешения твои прошлые и будущие» (21), тот стоя возносил благодарность Всевышнему, пока не опухли ноги его, и при том не чувствовал усталости или потребности в отдыхе. А когда кто-то указал ему на это и спросил, не жалко ли ему себя, посланник Божий (да благословит и приветствует его Бог!) ответил: «Ужель не есмь я благодарный раб?» (22) — ведь он знал, что Всевышний сказал: «Богу поклоняйся и будь в числе благодарных» (23).

Если же раб не исполнится благодарности к Благодетелю, его минует та особая Божественная любовь, что знают лишь благодарные (об этом Сам Бог говорит: «Но немногие из рабов Моих благодарны» (24)). Не имея той Божественной любви, не будет он иметь и знания о Боге, пред ним не проявится Бог и не будет ему даровано блаженство и свое, особое видение и благодать в день Великого Испытания. Ведь всякий вид Божественной любви дарует некое особое знание, проявление, блаженство и положение, так что получивший их отличается от прочих людей.

Если рабу послано испытание женщинами, вот как он должен обратиться в нем к Богу. Возлюбив их, он должен знать, что целое любит свою часть и к оной части питает нежное устремление. Таким образом, [любя женщин], он любит самого себя, ибо женщина изначально сотворена из мужчины, из ребра его. Посему пусть будет она для него как бы той формой, тем образом, в котором Бог сотворил Совершенного Человека. Это — форма Бога, которую Он представил как Свое проявление и зеркальное отражение. А когда что-то предстает взору как проявление того, кто взирает, он в этом образе видит не что иное, как себя самого. И вот, если сей раб, страстно возлюбив женщину и стремясь к ней всей душой, увидит в ней себя самого, значит, он увидел в ней свой образ, свою форму, — а ты уже понял, что его форма — это форма Бога, по которой Тот сотворил его. Таким образом, он увидит именно Бога, ничто иное, — но увидит Его через любовную страсть и наслаждение соития. Тогда благодаря подлинной любви находит он в женщине истинную гибель (25) и самостью своей соответствует ей, как соответствуют друг другу два подобия (26). Потому он и находит в ней гибель: каждая его частичка — в ней, ничто в нем не обойдено током любви, и он всецело с нею связан. Вот почему всецело погибает он в собственном подобии (а такого не бывает, если он полюбит не подобное себе); столь всеобъятно единение его с предметом любви, что он может сказать:

Я — тот, кто страстью пылает, И страстно любимый мной — я.
Другие на этом макаме говорили: «Я — Истина» (27).

Так вот, если ты полюбишь кого-нибудь такой любовью и Бог даст тебе увидеть в нем то, о чем мы говорили, значит, Он тебя любит, и это испытание привело тебя к истине.

И вот еще как можно любить женщин. Они — вместилище претерпевания (28) и созидания (таквин), и от них в каждом роду появляются новые существа и подобия. А нет сомнения в том, что, если взять мир в состоянии его небытия, Бог возлюбил мирские существа только потому, что они вместилище претерпевания. И вот, являя волю Свою, Он сказал им «будь!» — и они стали (29). Так чрез них Царствие (мулк) Его явилось в бытии, и эти существа воздали должное божественности Бога, и вот Он — бог (30). Ведь по состоянию своему (31) они поклонялись Всевышнему всеми именами, не важно, известны им те имена или неведомы. И вот, нет такого Божественного имени, в котором не утвердился бы раб благодаря своей форме или состоянию, даже если и не знал, каков плод того имени (32). Именно это имел в виду пророк Божий (да благословит и приветствует его Бог!) в молении об именах: «...то ли для одного Себя оставил ты знание о них, сокрыв его, то ли научил ему кого-нибудь из тварей Твоих» (33), и этим знанием тот будет отличаться от других людей. И много есть такого в человеке — в его форме и состоянии, — что ему самому неведомо, тогда как Богу известно, что все это в нем. Так вот, если ты полюбишь женщину за то, о чем мы сказали, любовь к ней приведет тебя к Богу. Тогда в этом испытании найдешь ты благодать и сумеешь снискать любовь Бога благодаря тому, что в своей любви к женщине обратился к Нему.

А если мы увидим, что кто-то привязан только к одной женщине (хотя сказанное нами можно найти в любой), то это объясняется особым духовным соответствием двух человеческих существ: так уж они устроены, такова их природа и дух. Такая привязанность (34) бывает на некоторое время, а бывает и бессрочной, вернее, сроком здесь — — смерть, хотя сама привязанность не исчезает. Такова любовь пророка (да благословит и приветствует его Бог!) к Айше, которую он любил более всех своих жен, и его любовь к Абу Бекру — ее отцу. Все эти вторичные соответствия выделяют какого-нибудь человека [для любящего] среди прочих, о первичной же причине [любви] мы уже говорили.

Поэтому для тех рабов Божьих, что воплотили абсолютную любовь, абсолютное послушание или абсолютное видение, ни один человек в мире не выделяется среди прочих: всякий для них любим и всяким они поглощены (35). Вместе с тем, несмотря на эту абсолютность, и у них обязательно бывает особое устремление к отдельным людям ввиду особого взаимного соответствия: таково уж устроение мира, что каждая его единица испытывает такую устремленность. Поэтому связанности не избежать, и совершенен тот, кто соединяет абсолютное со связанным. Примером абсолютного служит речение пророка (да благословит и приветствует его Бог!), который сказал: «В вашем мире мне полюбились три вещи: женщины...» (36), не выделив особо ни одну из женщин; а примером связанности — то, что он, как мы сказали, любил Айшу больше прочих своих жен благодаря той духовной божественной соотнесенности, что привязывала его только к ней и ни к какой другой женщине, — хотя он и любил всех женщин.

Для того, кто не лишен понимания, этого будет достаточно по первому вопросу.

Вторым среди испытаний идет власть (джах), выражаемая через господство (рийаса). Одна община, не имеющая об этом знания, говорит о нем так: «Любовь к господству последней выходит из сердца праведников». Этого же придерживаются и знающие, однако, говоря это, они имеют в виду не то, что понимают под этими словами простодушные последователи пути (37). Мы покажем, какое именно совершенство разумеется здесь людьми Божьими.

Дело в том, что в душе человеческой весьма многое упрятано Богом: « ...дабы не поклонялись они Богу, который выводит сокрытое в небесах и в земле, знает и то, что таите, и то, что обнаруживаете» (38), то есть — и то, что в вас явно, и то, что глубоко упрятано, чего вы сами в себе не знаете. Бог постоянно извлекает для раба из души его упрятанное в ней, о чем тот и не ведал, что это есть в душе его. Как врач, взглянув на больного, видит в нем болезнь, которой тот не чувствовал и о которой не догадывался, так же дело обстоит и с тем, что Бог упрятал в душах тварей Своих. Разве ты не знаешь, что пророк (да благословит и приветствует его Бог!) сказал: «Познавший душу свою познает Господа своего» (39)? Но не каждый знает собственную душу, хотя душа его и есть он сам.

Итак, Бог непрестанно извлекает для человека из души его упрятанное в ней, и увидев это, человек узнает о собственной душе то, чего раньше не ведал. Вот почему многие говорят: «Любовь к господству последней выходит из сердца праведников», — ведь выйдя из сердца, она для них становится явной, и они начинают любить господство, — но не так, как любят его простолюдины. Они любят его потому, что, как сказал о них Бог, Он является их слухом и зрением (а также и всеми прочими их силами и членами) (40).

Коль скоро они таковы, то и господство возлюбили благодаря Богу, ведь Бог — прежде мира, тогда как они — Его рабы. Однако нет господина без подчиненного ни в бытии, ни по полному смыслу (41). Господин пылает к подчиненному величайшей любовью, ведь именно подчиненный утверждает своего господина в его господстве. Нет ничего дороже Царства для Царя — ведь именно оно, оно одно утверждает его как Царя. Вот так понимают они слова «Любовь к господству последней выходит из сердца праведников»: в том смысле, что они видят и свидетельствуют эту любовь, вкушая (42) ее, а не в том, что она оставляет их сердца и они не любят господства. Ведь не полюбив господство, они не смогли бы вкусить и познать его, — а оно и есть тот образ и та форма, по которой Бог создал их, как о том сказал пророк (да благословит и приветствует его Бог!): «Бог создал Адама по Своему образу» (хоть эти слова и толкуют по-разному) (43). Итак, знай и не забывай этого.

Власть выражается в исполнении своего слова. А нет слова скорее и полнее исполняющегося, чем речение Его: «Когда захочет Он чего-либо, Ему остается лишь сказать „будь!“ — и то будет» (44). Поэтому величайшая власть у того раба, который властен чрез Бога, ставшего его плотью и кровью (45). Оставаясь самим собой, такой раб видит это (видит, что он является воплощением Бога. — А.С.) и потому знает, что он — бесподобное подобие (46): ведь он — раб-господин, тогда как Могущественный и Великий Бог — господин, но никак не раб. Так он собирателен, Истинный же — единичен (47).

В-третьих, скажем о богатстве. Это название дано ему потому, что к нему испытывают естественное стремление (48). Бог решил испытать Своих рабов богатством, устроив так, что с его помощью многое становится легким и доступным, и вселив в сердца тварей любовь и уважение к обладателю богатства (даже если тот скуп). Люди смотрят на него с благоговением и уважением, думая, будто ему, владельцу богатства, никто не нужен, — а ведь в душе этот богач, быть может, сильнее прочих тянется к людям, не удовлетворенный тем, чем обладает; вовсе не уверенный, что этого ему довольно, он стремится к большему, чем у него есть. И вот, поскольку сердца людей привязаны к владельцу богатства из-за самого богатства, люди возлюбили богатство; а знающие (49) взыскуют такое лице Божье, чрез которое они полюбили бы богатство, — ведь не избежать любви и стремления к нему. Вот в этом и состоит испытание и искушение, в коем можешь найти правое руководство и верный путь.

Знающие обратили взор свой к вещам божественным, среди коих — речение Его: «...и доброе одолжение делайте Богу» (50), обращенное к людям состоятельным. Вот они и возлюбили богатство, дабы сия речь Божественная и к ним относилась и они могли бы всегда и везде насладиться исполнением этого завета. Делая такое одолжение, они видят, что милостыню принимает рука Божья. Так благодаря богатству, ими отданному, Бог принимает от них и становится им причастен: это — связь причастности (вуслат ал-мунавала). Бог возвеличил Адама, сказав о нем: «...кого сотворил Я Своими руками» (51); но тот, кто одалживает Его, удовлетворяя Его собственную просьбу, выше и благородней того, кого Он сотворил собственной рукою. А не будь у них богатства, они не могли бы повиноваться этой Божественной речи и не обрели бы сей Господней причастности (ат-танавул ар-руббанийй), даруемой одолжением, — а она восполняет связь с Богом.

Итак, Бог испытал их сначала богатством, затем — просьбой об одолжении. Самого Себя Истинный поставил в положение нуждающихся рабов Своих, просящих [одолжения] богатых и состоятельных, когда сказал о Себе в хадисе: «О раб Мой! Я просил у тебя пищи, но ты не накормил Меня; Я просил у тебя питья, но ты не напоил Меня» (52).

Вот так понятая, любовь к богатству провела их (знающих. — А.С.) чрез искушение и вывела на подлинный путь.

А дети представляют собой испытание потому, что сын — тайна (сирр) (53) отца своего, плоть от плоти его. Ребенок — самое близкое для родителя, и он любит его как самого себя, — а больше всего каждый любит самого себя. И вот Бог искушает раба Своего им же самим во внешнем образе (каковой образ нарек Он чадом), дабы узнать, не забудет ли он теперь, самим собою поглощенный, заповеданных ему Богом долга и обязанностей. Смотри: посланник Божий (да благословит и приветствует его Бог!) о дочери своей Фатиме, которая навсегда поселилась в сердце его, сказал: «Если бы Фатима, дочь Мухаммеда, была уличена в воровстве, я отрубил бы ей руку» (54). А Омар бен аль-Хаттаб (55) наказал своего сына за прелюбодеяние плетьми, и когда тот умер, душа его была спокойна. Собою пожертвовали Маиз и та женщина, потребовав наказания, которое их уничтожило. Это об их покаянии сказал посланник Божий (да благословит и приветствует его Бог!): «Если его разделить среди нашего народа, хватило бы всем» (56). Да и есть ли покаяние большее, нежели когда отдают в искупление собственную душу? Но более велик тот, кто выдержит испытание и назначит горькое, но должное наказание чаду своему. Сам Бог сказал о родителе, теряющем ребенка: «Верующему рабу моему непременно будет от Меня в воздаяние рай, если забираю к Себе из дольнего мира кого-нибудь близкого ему» (57).

Величайшим в роду человеческом станет муж, который преодолеет эти величайшие испытания и сильнейшие искушения, прибегнув в них к Богу и о Нем всегда помня.


1. ...с ним учтиво обращаясь — в оригинале фи ’адаби-ка ма‘а-ху. Термином ’адаб обозначается комплекс норм учтивости и благовоспитанности (см. также примеч.3).

2. Словом призван передан арабский глагол йухшар, означающий букв. «собирать вместе». Речь идет о том, что люди будут воскрешены и «сгруппированы» в соответствии с тем, чему поклонялись при жизни. Высказанное Ибн Араби положение является одной из общих истин ислама. Что объект поклонения человека является для него защитником и заступником, особенно в день Страшного Суда, было одним из фундаментальных положений, игравших роль убеждающего аргумента в проповеди Мухаммеда: только единственно истинный Бог может обеспечить подлинное заступничество. Тезис этот нашел отражение в Коране: «Будет день, в который Мы соберем всех их и тогда скажем многобожникам: „На место (макан) свое, вы и боготворимые вами!“ Мы разлучим их, и боготворимые ими скажут: „Нам не поклонялись вы; Бог достаточный свидетель вам о нас и о вас в том, что мы не обращали внимания на ваше поклонение“ . Здесь каждая душа испытана будет в том, что она прежде положила в залог за себя; они опять будут представлены пред Бога, истинного владыку их; а те, которых выдумали они, скроются от них» (10:28-30, пер. Г.Саблукова); «Будет день, в который Он соберет их и тех, которым поклонялись они, опричь Бога, и скажет: „Вы ли ввели в заблуждение сих рабов Моих, или они сами заблудились от пути сего?“ Они скажут: „Воздаем хвалу Тебе!“» (25:17—18, пер. Г.Саблукова; см. также 37:20—35, где ложные боги отрекаются от своих почитателей перед лицом истинного Бога). Аналогичные утверждения находим в хадисах: «Люди спросили: „О пророк Божий (да благословит и приветствует его Бог)! Увидим ли мы Господа нашего в День Воскресения?“ Тот ответил: „Сомневаетесь ли вы, когда в ясную ночь лицезреете полную луну?“ „Нет, о посланник Божий!“ „А сомневаетесь ли, что видите солнце в безоблачный день?“ „Нет“, ответили те. „И Его увидите так же! В день Воскресения собраны будут люди, и Он скажет им: „Поклонявшиеся чему-либо, да последуют за оным!“ И вот, одни последуют за солнцем, другие — за луной, иные же — за своими идолами, останется [на месте] только сия община, включая и лицемерных (мунафикун). К ним придет Бог со словами: „Я есмь Господь ваш!“ Они ответят: „Вот место (макан) наше, [где пребудем,] пока не придет к нам Господь наш; а как придет Господь наш, так мы его узнаем”. К ним придет Бог со словами: „Я есмь Господь ваш!“ Они ответят: „Ты — Господь наш!“» (Ал-Бухари. Ас-Сахих. Китаб сифат ас-салат ал-’азан, 764. Параллели: Бухари 21, 4215, 4538, 6075, 6088, 6885, 6886, Муслим 267—271, 287, Термези 2358, 3073, Насаи 1128, Ибн Маджа 4270, 4299 и др. Нумерация хадисов приводится согласно GISCO (Global Islamic Software company), или Sakhr, выпустившей CD-версию девяти канонических сборников. Я пользовался версией 2.0, 1997 г. По этой же версии выполнен и перевод.).

Мы приводим эти цитаты столь подробно с целью продемонстрировать устойчивость воспроизведения двух характерных для сюжета о «воскрешении и собирании» черт. Это, во-первых, утверждение о безусловной единственности истинного Бога и столь же безусловной ложности и неистинности иных богов; и во-вторых, положение о том, что каждая община имеет свое «место» (макан), определяемое в соответствии с тем, чему поклонялись ее члены. Для Ибн Араби весьма характерно строить изложение (речь именно о способе изложения, а не внутренней логике построения) своих философских взглядов как разработку традиционных для суннитского вероучения сюжетов. Не исключение и разбираемый нами отрывок. Ответ на основной вопрос, вокруг которого строятся этические рассуждения Ибн Араби: хорошо ли то или иное действие само по себе или его этическая оценка зависит от соотнесения с чем-то ему внеположенным, — — развивается, как если бы рассуждение велось вокруг названных двух тезисов.

Сохранение (или как бы сохранение) традиционного сюжета размышления не означает еще верности традиционным выводам. Скорее наоборот. Ибн Араби подчиняет традиционные сюжеты положениям своего учения и заставляет традиционные тезисы выглядеть так, как если бы они были несомненными иллюстрациями его истинности. Отталкиваясь от текста авторитетных источников, каковыми являются Коран и сунна, Ибн Араби переосмысливает в духе своего философского учения встречающиеся в них понятия, что не может не сказаться и на понимании основного тезиса, о котором в них идет речь.

В данном случае понятие «места», которое занимает каждая община, переосмысливается Ибн Араби в направлении сближения его с понятием «божественный атрибут» , или «божественное имя». Если каждый, кто поклоняется чему-то, имеет свое определенное «место» (таково, повторим, устойчивое положение Корана и сунны), то это означает, что поклонение некоторому предмету ставит поклоняющегося в определенное отношение к божественной сущности, более того, это отношение оказывается выстраивающимся внутри божественной сущности, поскольку «атрибуты» Бога осмысливаются Ибн Араби как Его внутренние «соотношения» (нисаб). Так «иметь место» начинает означать «находиться-в-Боге» . Сколь бесчисленны божественные атрибуты, столь же бесчисленны и возможные предметы поклонения, а вместе с ними — и возможные отношения-к-Богу, выстраивающиеся внутри-Бога. Принципиально, что никакое из таких отношений не может быть названо неистинным, коль скоро все они — отношения к Истине внутри Истины. Неистинными могут быть не сами отношения (т.е., возвращаясь к языку, использованному в тексте Ибн Араби, не сами предметы любви и поклонения), а во-первых, представление об их самодовлеющем и абсолютном характере и, во-вторых, вытекающее из этого представление о неистинности прочих предметов любви и поклонения. Каждый предмет поклонения дает поклоняющемуся какое-то « место», но для Ибн Араби это оказывается местом в Боге.

С этой точки зрения целью этического наставления является дать понять, что названное представление (об абсолютности предмета поклонения и его исключительной истинности) должно быть преодолено. Обратим внимание, что уже базовая позиция этического рассуждения, определенная онтологическими и эпистемологическими представлениями Ибн Араби, состоит в том, что сам по себе предмет человеческого действия (любви, поклонения) нейтрален, все зависит от того, в каком соотнесении он рассматривается. «Соотнесение» (мунасаба) оказывается центральной категорией, вокруг которой выстраиваются другие термины, формирующие понятийный континуум отрывка.

3. ...воспитает в себе — в оригинале та’аддаба ма‘а, букв. «воспитает себя вместе с...». «Вместе» (ма‘а) выражает столь важное для разбираемых рассуждений понятие «соотнесенности» , в данном случае — соотнесенности с неким атрибутом Бога. Нельзя не отметить параллели «воспитания-с», о котором говорит здесь Ибн Араби, и «учтивости-с» , о которой говорится в первой фразе отрывка. В свете этой параллели становится более понятным и смысл рассуждения о необходимости «воздавать должное» (’ифа ал-хакк) знающему, даже если тот не проявляет свое знание. Как в отношении со знающим, даже если он не кажется таковым, следует, соблюдая учтивость, выявлять свое знание, тем самым признавая и знание знающего, так и в отношении любого предмета любви и почитания следует вести себя так, как если бы этот предмет был полон божественности, даже если его божественность неявна. Именно в выявлении неявной божественности и тем самым в выстраивании правильной «соотнесенности» с предметом и состоит суть этического действия, о котором будет повествовать Ибн Араби.

4. ...в нем — в оригинале фи-ха. Мы намеренно сохраняем буквальный перевод, поскольку замена предлога, отражающего пространственное отношение, на выражение, означающее отношение принадлежности (типа «с атрибутом» или «при атрибуте» ) или иное чисто логическое отношение, была бы искажением. Именно в том атрибуте, с которым возрос человек (см. коммент.3), он и предстает в день Воскресения. Иначе говоря, отсутствует внешнее отношение к аспекту божественной сущности, выраженному как атрибут, и человек оказывается воскрешенным в Боге, а не перед Богом.

5. Проявление (таджаллин) — одно из центральных понятий философии Ибн Араби, означающее выявление (изхар) бесконечной множественности, таящейся (батин) в единстве.

6. Коран, 7:31 (пер. мой. — А.С.).

7. Коран, 7:32 (пер. мой. — А.С.). В обоих аятах словом «прекрасное» переведен термин «зина».

8. Аллюзия на хадис, которым открывается ас-Сахих ал-Бухари (параллели: Бухари 52, 2344, 3609, 4682, 6195, 6439, Муслим 3530, Термези 1571, Насаи 74, 3383, 3734, Абу Дауд 1882, Ибн Маджа 4217, Ибн Ханбал 162, 283): «Омар бен аль-Хаттаб (да будет им доволен Бог!) говорил: „Я слышал, как посланник Божий (да благословит и приветствует его Бог!) сказал: „ Поступки [расцениваются] по намерениям, и всякому мужу — то, что он ищет: кого исход (хиджра) был ради достижения мирских [выгод] или ради женщины, дабы взять ее в жены, того исход (хиджра) — к тому, куда шел он“». Речь идет о мотивах, которыми руководствовались сподвижники Мухаммеда, присоединившиеся к нему в эмиграции (хиджре) из Мекки в Медину.

9. “Пророк Божий (да благословит и приветствует его Бог!) рек: „С тремя мужами Бог не заговорит, не взглянет на них и не оправдает, — суждена им лютая мука! Это муж, имевший воду с излишком и не поделившийся ею с путником; муж, присягнувший другому ради одних мирских благ, и пока тот наделяет его желанным, он ему верен, а если нет, то перестает быть верным; муж, после полуденной молитвы торгующийся с другим о цене и клянущийся Богом, что отдал за товар столько-то, так что тот покупает у него“”. (Ал-Бухари. Ас-Сахих. Китаб аш-шахадат. 2476. Параллели: Бухари 2186, 2196, 6672, 6892, Муслим 157, Термези 1521, Наса’и 4386, Абу Дауд 3014, Ибн Маджа 2198, 2861, Ибн Ханбал 7131, 9836.) «Ас-Сахих («Достоверный» ) — название двух наиболее авторитетных в суннитской традиции сборников хадисов, составленных аль-Бухари и Муслимом. В шкале, по которой оценивается степень достоверности хадисов, первое место принадлежит тем, что встречаются одновременно у аль-Бухари и Муслима.

Аналогия, о которой говорит Ибн Араби, состоит в том, что клятва как клятва остается той же, различие состоит в намерении: клятва ради верности делу отличается от корыстной клятвы именно целью, которую преследует дающий ее. Две другие категории, упомянутые в этом хадисе, — человек, живущий около дороги, обладающий избыточными запасами воды и не желающий делиться ею с путешественниками; человек, желающий продать товар и дающий ложную клятву, что ему за него была предложена высокая цена.

10. Смысловая структура «поступок/намерение» является в исламской этике основанием для решения вопроса о воздаянии, причем учитывается не поступок как таковой и не намерение как таковое, но именно сопряженность поступка-и-намерения, а возможные вариации элементов этой смысловой структуры приводят к вариации оценки. В качестве иллюстрации приведем такой хадис: «Посланник Божий (да благословит и приветствует его Бог!) сказал: „Бог глаголет: „Если Мой раб захочет (арада) содеять зло, не пишите это [в книгу судеб], пока он его не содеет. Если же содеет, так и запишите, а если ради Меня откажется от него, запишите это ему как доброе дело. Если он захочет содеять добро, но не содеет, запишите это ему как одно доброе дело, а если содеет его, запишите десятикратно, и до семисот раз“» (Ал-Бухари. Ас-Сахих. Китаб ат-тавхид, 6947. Параллели: Муслим 183, 185, 186, Термези 2999, Ибн Ханбал 6896, 6995, 7819, 7870, 8957, 10061; речь Бога, как указывают комментаторы, обращена к ангелам). Эта позиция является еще одной иллюстрацией принципа соотнесения как основания для выстраивания полной смысловой структуры (см. коммент.41), создающего возможность этической оценки.

11. “Пророк (да благословит и приветствует его Бог!) сказал: „У кого в сердце на гран заносчивости, не войдет в рай“. Один муж спросил: „А вот муж, который любит красивую одежду и красивую обувь“. Тот ответил: „Сам Бог Красив и любит Красоту. Заносчивость — это когда отвергают истину и притесняют людей“”. (Муслим. Ас-Сахих. Китаб ал-’иман, 131. Параллели: Муслим 122, 123, Термези 1921, 1922, Абу Дауд 3568, Ибн Маджа 58, Ибн Маджа 4163, Ибн Ханбал 3600, 3718, 3751, 4083.)

12. Дихъя — Дихъя аль-Кальби, один из сподвижников Мухаммеда, прославившийся своей необычайной красотой; согласно традиции, именно он отвозил в Иерусалим правителю Византии Гераклиту послание Мухаммеда, в котором тот приглашал императора принять ислам. Аль-Бухари и Муслим передают в слегка различающихся редакциях хадис, согласно которому Умм Салама (одна из жен пророка) видела, как к Мухаммеду однажды пришел Дихъя аль-Кальби и беседовал с ним. Она даже не заподозрила, что это мог быть кто-то другой, но позже Мухаммед известил в своей проповеди, что к нему являлся Гавриил в образе Дихъи.

13. Т.е. не будет знать и видеть Бога и не будет Им облагодетельствован в загробном мире.

14. Т.е. в практическом («поведение», сулук) и созерцательном («свидетельствование», мушахада) аспектах своей деятельности.

15. Видение (ру’йа) — образное символическое знание, приходящее к людям от Бога во сне или наяву и нуждающееся в истолковании.

16. Т.е. полного понимания и лицезрения полноты Божественной реальности, достигаемой мистиками. Понятие ма‘нан, которое переведено здесь как «смысл», использовалось в филологии в определении «слова» (калима), которое понималось как единство «звукосочетания» (лафз) и «смысла» (ма‘нан), между которыми существует взаимно-однозначное соответствие «указания» (далала). Существенно, что «звукосочетание» и «смысл» мыслились как сущностно эквивалентные и однозначно взаимопереводимые. Можно сказать, что с этой точки зрения «смысл» является внутренним, неявленным, но всегда доступным выявлению эквивалентом явленного «звукосочетания» . Для нас здесь важно также отметить, что указание звукосочетания на смысл a priori известно нам, так что именно благодаря этому знанию и возможна конструкция, называемая «слово». В философии понятие ма‘нан обозначало неявленные, но необходимо присутствующие в вещи стороны, эквивалентные ее явным свойствам и, возможно, за счет такой эквивалентности служащие обоснованием явленности. Все это дает представление о звучании термина в данном контексте: речь идет о видении стоящего за явным и однозначно ему соответствующего скрытого, видении, которое возможно благодаря знанию и которое показывает нам «дух» вещей, иначе говоря, о видении Бога как неявленного «эквивалента» всех и любой вещи мира.

17. Испытание — в оригинале фитна. Это слово означает также «обольщение», «очарование», «пленение красотой» . Таким образом, нижеследующие рассуждения оказываются размышлениями Ибн Араби об «испытании обольщениями красотой», о соблазнах не-божественной красоты, которые человек должен преодолеть.

18. Коран, 67:2 (пер. мой. — А.С.).

19. Коран, 7:155 (пер. мой. — А.С.). Ибн Араби цитирует слова Моисея, обращенные к Богу и сказанные после того, как он, спустившись с Синая со скрижалями, увидел, что его народ оставил истинного Бога и поклоняется золотому тельцу. Толкуя заблуждение идолопоклонников как суфийскую «растерянность», Ибн Араби говорит, что любое «испытание» и «искушение» следует рассматривать как Божественную милость — но не потому, что, как сказал бы христианин, испытание закаляет и очищает душу, преодолевающую искушение, а потому, что всякий плотский или душевный соблазн, страсть можно (и нужно) превратить в страсть и устремленность к Богу.

20. Ибн Маджа — Абу Абдалла Мухаммад бен Язид аль-Казвини (Ибн Маджа), ум.273г.х. (886/7г.). Ас-Сунан — сборник хадисов, составленный Ибн Маджа. Этот сборник наряду со сборниками аль-Бухари, Муслима, ас-Сиджистани, ат-Термези и ан-Наса’и входит в число так называемых шести книг (ал-кутуб ас-ситта), считающихся в суннитской традиции наиболее авторитетными. Возможно, ссылка Ибн Араби ошибочна. Цитируемый хадис нам обнаружить не удалось.

21. Коран, 48:2 (пер. мой. — А.С.). Согласно традиции, просьба простить все прошлые и будущие грехи входила в молитву, с которой Мухаммед по ночам обращался к Богу.

22. Бухари 1062, 4459, 5990, Муслим 5044, 5045, Термези 377, Насаи 1626, Ибн Маджа 1409, Ибн Ханбал 17488, 17528.

23. Коран, 39:66 (пер. Г.Саблукова).

24. Коран, 34:13 (пер. Г.Саблукова).

25. Истинную гибель — в оригинале фана’а хаккин, что может быть понято как «гибель истины» (=истинная, т.е. подлинная, гибель) и как «гибель Истины» («гибель Бога» =божественная гибель, гибель-в-Боге). Гибель (фана) — состояние, которое считается венчающим стремление суфия к единению с Богом. Обычно это состояние определяют как такое, в котором исчезает отделенность «я» человека от всецелой Истины. Важно подчеркнуть, что исчезновение отделенности не означает исчезновения самого «я» (см. коммент.26).

26. Соответствие — в оригинале мукабала. Термином мукабала обозначается такое отношение между двумя смысловыми комплексами, которое в математике определяется как взаимно однозначное соответствие. Такое соответствие является необходимым условием гибели (см. коммент.25). Однако соответствие между двумя не может быть достигнуто иначе как при наличии и сохранении обоих. Поэтому «гибель» не ведет к исчезновению «самости» (зат), или «я» (’ана) «погибающего», она означает полную гармонизацию «я» и того, с чем данное «я» «связано» (та‘аллук; см. следующую фразу о «всецелой связанности» ). Гармоничность связи, выражаемая как полное соответствие одного другому, означает, что связывающее (в данном примере — женщина) перестает «ограничивать» (такйид): всецелая гармоничная связанность позволяет видеть связывающее иное как свое, как собственное «я» (см. приводимые ниже стихи), хотя оно не перестает при том быть другим. Именно это выражается приравниванием своего «я» к «любимому» или к Богу; такое приравнивание скорее может быть выражено как двунаправленное соответствие, сохраняющее самость взаимопереводимых, нежели как обезразличивающее тождество.

27. Другие — Ибн Араби имеет в виду известного мусульманского мистика аль-Халладжа (858—922). Макам (букв. «место стояния» ) — одна из стадий пути мистика.

28. Вместилище претерпевания — в оригинале махалл ал-инфи‘ ал. Женщина является воплощением пассивного начала в отличие от мужчины, являющего активное, воздействующее начало.

29. Аллюзия на аят: «Когда захочет Он чего-либо, Ему остается лишь сказать „будь!“ — и то будет» (Коран, 36:82, пер. мой. — А.С.).

30. Божественность (’улухиййа) — термин, которым Ибн Араби обозначает свойство божественной сущности, рассматриваемой как носитель всех атрибутов. Эти же атрибуты воплощены как вещи мира, поэтому вне соотношения с миром нельзя говорить о божественности Бога. ...бог — в оригинале илах, слово в неопределенном состоянии (a god), в отличие от ал-лах (Бог, the God). Высказанный здесь тезис будет более подробно развернут ниже (см. коммент.41, 42).

31. По состоянию своему — т.е. воплощая в себе те или иные атрибуты, не обязательно «произнося» их языком. В этом смысле «поклоняется Богу» любое существо мира без изъятия (и следовательно, весь мир в целом), поскольку любое свойство любой вещи — один из бесчисленных атрибутов Бога.

32. Плод — в оригинале натиджа — «результат». Слово первоначально означало приплод скота.

33. “Посланник Божий (да благословит и приветствует его Бог!) сказал: „Не было еще так, чтобы кто-то, опечалившись и загрустив, сказал бы: “О Боже, я раб Твой, сын раба Твоего и рабыни Твоей, хохол мой в Твоей руке, полновластен суд Твой надо мной, справедливо предначертание Твое обо мне. Молю Тебя всеми именами Твоими, коими Ты нарек Себя, или научил кого-нибудь из тварей Твоих, или открыл в Писании Своем, или для одного Себя оставил знание об оных, — сделай Коран спутником моего сердца и светочем моей души, развеивающим мою грусть и уносящим печаль”, — и Бог бы не удалил его печаль и грусть, а вместо оных не дал бы радости“. Его спросили: „О посланник Божий, а не следует ли нам выучить ее (молитву. — А.С.)?“ Тот ответил: „Пожалуй, кто услышит ее, тому следует заучить“”. (Ибн Ханбал. Муснад, муснад ал-муксирин мин ас-сахаба, 3528. Параллель: Ибн Ханбал, 4091.)

34. Привязанность — в оригинале та‘аллук. Именно благодаря такой «привязанности» к чему-то вещи оказываются «связанными» и теряют свой «абсолютный» характер (см. ниже рассуждения о «связанном» и «абсолютном» ).

35. «Абсолютное» (мутлак) в арабской мысли устойчиво противопоставляется «ограниченному» (мукаййад). Ибн Араби расценивает любовь, послушание и видение как «ограниченные», когда они связаны с неким «особым» (хасс) объектом.

36. “Посланник Божий (да благословит и приветствует его Бог!) рек: „В дольнем мире мне полюбились женщины и аромат благовоний, а молитва стала для меня зеницей ока“” (ан-Наса’и. Ас-Сунан, китаб ‘ишрат ан-ниса’, 3879. Параллели: Наса’и 3879, Ибн Ханбал 11845, 12584, 13526. Редакция хадисов не различается).

37. Последователи пути — суфии. Речь идет о противопоставлении профанного и истинного знания в суфийской среде.

38. Коран, 27:25 (пер. Г.Саблукова). Цитата заимствована из речи удода, сообщающего царю Соломону о солнцепоклонниках — подданных царицы Савской Билкис.

39. Один из наиболее часто цитируемых суфийскими авторами, в том числе и Ибн Араби, хадисов. Что касается суннитской традиции, то сомнение в полной достоверности этого хадиса высказывали многие авторитетные средневековые хадисоведы.

40. Аллюзия на «священный хадис» (хадис кудсийй, т.е. хадис, в котором приводятся слова Бога, внушенные Мухаммеду, но, в отличие от коранического текста, переданные им «от себя», не как «речь Божья» ), полный текст которого звучит так: «Всевышний и Благословенный Бог рек: „Я объявлю войну тому, кто обидит Моего близкого угодника (валийй); а из всего, что приближает ко Мне раба Моего, более всего люблю Я то, что наказал ему как должное. Благодаря сверхурочным трудам (навафил) приближается раб Мой ко Мне, пока Я не полюблю его; когда же Я полюбил Его, Я есмь слух его, коим слышит он, и зрение его, коим видит он, и длань его, коей взыскует он, и нога его, коей ступает он, и язык его, коим глаголет он. Он попросит Меня — Я отвечу ему, он прибегнет ко Мне — Я помогу ему. И ни в каком Моем деянии не колеблюсь Я так, как в отношении души верующего: ему не хочется умирать, а Мне не хочется обижать его“». (Ал-Бухари. Ас-Сахих. Китаб ар-рикак. 6021). Должное — в оригинале фард, т.е. те обряды поклонения, которые мусульманский Закон определяет как обязательные.

41. Ни в бытии, ни по полному смыслу — в оригинале вуджудан ва-такдиран. Термин такдир был одним из широко используемых и общих для различных видов средневекового арабского интеллектуального дискурса понятий. В филологии и фикхе он обозначал процесс восстановления опущенных или измененных, но логически необходимых и первоначально наличествовавших звеньев некоторой структуры, существенных для определения ее особенностей в текущем (измененном в сравнении с первоначальным) состоянии. В грамматике так восстанавливается, в частности, первоначальная (’асл), правильная форма для некоторых классов слов, от которой по определенным правилам совершается переход к реально существующей в языке неправильной форме, причем морфологические особенности неправильной формы объясняются на основе восстановления (такдир) «полной/правильной» (’асл) формы; или же — та полная грамматическая структура предложения, в рамках которой могут быть объяснены синтаксические особенности конкретной, «усеченной» структуры фразы. В фикхе такдир означает восстановление обоснований, объясняющих ту или иную норму Закона; скажем, при разборе хадисов, в которых оговариваются пропорции выплаты заката (см.: Ал-Бухари. Ас-Сахих. Китаб аз-закат. 1362 и др.), и обсуждении вопроса о допустимости его выплаты не натурой, а деньгами (хадисы оговаривают выплату заката как натуральную долю имущества), факихи должны были решить, каково обоснование (‘илла) данных положений, которое имел в виду Мухаммед, хотя и не высказал его, для того чтобы определить, будет ли изменение формы выплаты заката соответствовать этим «восстанавливаемым» намерениям законодателя. Восстановление таких опущенных в тексте источника права обоснований и именовалось такдир. Процедура восстановления опущенных или измененных смысловых звеньев была, таким образом, одним из важных приемов построения и верификации теорий, который не был достоянием какой-то одной дисциплины, а следовательно, определялся не специфическими особенностями той или иной отрасли знания, но выражал общие для средневековой арабской интеллектуальной культуры интенции осмысления.

Термин такдир передан нами здесь как «полный смысл». Безусловно, более привычным переводом было бы «ни в бытии, ни в мысли», что вписало бы высказывание Ибн Араби в рамки привычных нам противопоставлений (бытие—знание, материальное—идеальное). Однако такой перевод может быть оправдан исключительно желанием не затронуть стереотипы понимания, сложившиеся в нашей культуре, а потому в данном случае должен быть признан, несмотря на видимую «гладкость», не облегчающим понимание, а напротив, сбивающим с толку. Когда Ибн Араби утверждает, что нет «господина» (ра’ис) без «подчиненного» (мар’ус), он вовсе не хочет сказать, что «господин» не существует в нашей мысли без «подчиненного». Для мысли (фикр или вахм) было бы оправданным рассмотрение Господина как такового, поскольку слово Господин осмысленно как слово. Такая осмысленность вполне оправдывает рассмотрение Бога как такового, и на эту возможность эксплицитно укажет сам Ибн Араби (см. ниже: человек — «раб-господин, тогда как Могущественный и Великий Бог — господин, но никак не раб» ). В данном же случае речь идет о том, что полная смысловая структура, которая определяет смысловые особенности «господина», восстанавливается (такдир) как «господин/подчиненный». Другим примером полной смысловой структуры может служить упоминавшееся сопряжение «звукосочетание/смысл» (лафз/ма‘нан; см. коммент.16): в такой структуре одно невозможно без другого и может существовать только благодаря другому.

«Существующее», таким образом, противопоставляется не тому, что «мыслится». Не мыслимая идея или понятие сопоставляются с бытийствованием. Более того, не знание и бытие оказываются наиболее общими категориями, задающими фундаментальное членение действительности в философском учении. Полнота смысловой структуры — вот то первичное основание, от которого отправляется мысль Ибн Араби.

Таким первичным и фундаментально определяющим не является понятие бытия. У Ибн Араби легко найти рассуждения о том, что только и исключительно Истинный Бог обладает бытием (вот одно из них: «Знай, что только Бог имеет атрибут бытия, и никакая из возможных (мумкинат) вещей вместе с Ним (ма‘а-ху) не имеет атрибута бытия; более того, я скажу: Истинный — само воплощение бытия (‘айн ал-вуджуд)» (Ибн Араби. Мекканские откровения. Т.3, с. 429). Эти рассуждения об исключительной принадлежности бытия Богу присутствуют в текстах Ибн Араби параллельно с рассуждениями о том, что бытием обладает непременно Бог/Творение, причем нет возможности утверждать, что первое противоречит второму или несовместимо со вторым с точки зрения самого Ибн Араби. Таким образом, утверждения о бытии только Бога или только Бога/Творения должны быть поняты как рядополагаемые на некоем основании, которое объяснит возможность рассмотрения и двоякого решения вопроса о бытии Бога и мира с этих двух точек зрения. Таким основанием и оказывается представление о полной смысловой структуре — то, что в данном случае представлено как результат такдир.

Подтверждением нашего утверждения о фундаментальности представления о полной смысловой структуре в отношении решения вопроса о бытии (бытии отдельных ее частей) служит тот факт, что это представление никогда не варьируется в отличие от представления о бытии. Когда Ибн Араби заговаривает о такой полной смысловой структуре — неважно, в рамках ли рассуждения о такдир или через другие приемы осмысления, среди которых можно назвать рассуждения об «утверждающем» (мусбит) и «утвержденном» (мусбат) (см. ниже) или о «зеркале» (таким зеркалом для Бога оказывается мир, выявляющий скрытое в Нем многообразие, причем «образ» является неотъемлемым от «смотрящего» в зеркало и выявляет его подлинность — см., например: Ибн Араби. Мекканские откровения. Т.3, с.443), — вывод оказывается неизбежно один и тот же: структура, обеспечивающая полноту осмысления, включает в себя две стороны, как бы наложенные друг на друга, частично слитые; эти две стороны Ибн Араби называет в самом общем виде ал-хакк-ал-халк, Бог/Творение, отдельными сторонами чего может служить, скажем, со-положение Господин/подчиненный, как в данном примере, или (см. чуть ниже) Царь/Царствие.

Таким образом, представление о полной смысловой структуре оказывается тем основанием, которое определяет саму возможность разговора о бытии и том, какое именно бытие может быть атрибутировано той или иной ее части и как именно оно может быть атрибутировано. На уровне обсуждения самой этой структуры речь идет не о бытии (вуджуд), а об утвержденности (субут или исбат). Одни звенья структуры утверждают другие (так подчиненный утверждает господина, а Царство, т.е. тварный мир, — Бога-Царя), а исчерпанность возможных отношений утверждения является признаком полноты структуры.

42. ...вкушая — в оригинале завкан. «Вкушение» (завк) в суфизме обозначает прямое и непосредственное приобщение к «вкушаемому». Мысль, высказанная здесь Ибн Араби, может рассматриваться как аллюзия на начатые чуть выше рассуждения о полноте смысловой структуры (см. коммент.41). Слово, передающее действие любви («любовь к господству последней выходит из сердца праведников» ), звучит в оригинале как йахрудж, «выходит наружу». Однокоренное харидж или хариджийй, «внешнее», служило в средневековой арабской философии атрибутом бытия, которое приписывалось вещи, существующей вне познающего ее человека. Любовь к господству, выходящая наружу из сердца праведника, может таким образом рассматриваться как обретающая внешнее (независимое от человека) бытие. В этом модусе внешнего бытия любовь к господству есть, несомненно, любовь Бога к собственному господству, ибо только благодаря собственному господству, как поясняет чуть выше Ибн Араби, Он оказывается Господином, Царем. Принципиально, что выходящая наружу любовь не перестает быть и внутри сердца, которое оно покидает: именно благодаря такому одновременному нахождению вовне и внутри она «вкушается» праведником. Любовь Бога и любовь человека к «господству» оказываются со-положенными и совпадающими в этом моменте вкушения. Так через любовь к господству выстраивается полная смысловая структура Бог/человек, в которой одни элементы утверждены другими. Совершенство «любви к господству», о которой говорит Ибн Араби, состоит именно в воспроизведении этой полной структуры, придающей ей подлинный смысл: любовь к господству оказывается для человека любовью к собственному подчиненному положению и любовью к господству Бога, притом что второе необходимо утверждено первым, и только первым.

43. «Воюя друг с другом, не задевайте лицо, ибо Бог создал Адама по Своему образу» (Муслим 4731. Параллели: Бухари 2372, Муслим 4728-4730, 4732, Ибн Ханбал 7113, 7777, 7989, 8087, 8219, 9231, 9423, 9583, 10314). Последние слова многими хадисоведами считаются сомнительными. Они толкуются по-разному, а некоторыми и вовсе исключаются из этого хадиса. Одно из толкований, стремящееся исключить богоподобие человека, подразумеваемое этими словами, отправляется от прочтения «...Бог создал Адама в его образе» , возможного (как и вышеприведенное) в силу особенностей арабской грамматики. Как обычно утверждают суннитские толкователи, смысл хадиса сводится к тому, что Бог сразу создал Адама в его окончательном образе, в отличие, во-первых, от многих других творений, форма которых один или несколько раз изменялась Богом, а во-вторых, в отличие от прочих членов человеческого рода, появляющихся на свет путем размножения и в ходе развития на эмбриональной стадии неоднократно меняющих свою форму (описание этих изменений см., напр., в Коране 23:12-14). Вместе с тем положение о бого-образности человека, в подтверждение которого приводится обычно этот хадис, стало одним из центральных тезисов суфийского учения.

44. Коран, 36:82 (пер. мой. — А.С.).

45. Аллюзия на хадис «...Я есмь слух его, коим слышит он, и зрение его, коим видит он...» (см. коммент. 40).

46. В оригинале: ал-мисл аллази ла йумасал, букв. «подобие, которому невозможно уподобиться». Данный оборот может быть не просто риторической фигурой, но и аллюзией на известный аят: «Нет ничего, что было бы как подобное Ему» (лайса ка-мисли-хи шай’ — Коран, 42:11, пер. мой. — А.С.). Этот аят Ибн Араби считает краткой формулой, выражающей одновременно возможность двоякого рассмотрения Бога: как абсолютно бесподобного и отличного от мира и как предполагающего обязательное наличие схожего с Ним мира (более подробно обсуждение этой фразы см.: Ибн Араби. Геммы мудрости. — Смирнов А.В. Великий шейх суфизма. М., 1993, с.164, примеч.8, 9). Эти же две точки зрения нашли свое отражение и в следующей за комментируемой фразе, где Бог охарактеризован как «уникальная» (первая точка зрения), а человек — как «соборная» (вторая точка зрения) сущность. Человек, уподобившийся Богу, находится с Ним в отношении соответствия (см. выше, с.322, где Ибн Араби рассматривает гармонию любви и единения «подобных» — амсал), благодаря чему достигается выстроенность совершенно полной структуры Бог/человек. Парадоксальным образом человек, уподобившийся Богу, становится как бы большим, чем Бог, — хотя и не иным, нежели Бог. Именно это «подобие Бога» и не может более иметь подобия: подобие дополняет смысловую структуру (как, если вернуться к рассуждениям в отрывке о красоте, женщина, подобие мужчины, дополняет его, и в ней он находит свое совершенство), тогда как структуру Бог/человек дополнить уже невозможно.

47. Понятием «собирательность» передан термин джам‘иййа, «единичность» — инфирад.

48. Игра созвучных и близких по написанию слов: «богатство» — мал, «испытывают стремление» — йумал. Эти понятия устойчиво сближаются у Ибн Араби (см.: Ибн Араби. Геммы мудрости. — Смирнов А.В. Великий шейх суфизма, с. 260, примеч. 14, 15).

49. Знающие [Бога]: мистики, адепты суфийского учения.

50. «Молитесь, давайте милостыню и доброе одолжение делайте Богу» — Коран, 73:20 (пер. мой. — А.С.).

51. Коран, 38:75 (пер. Г.Саблукова).

52. “Посланник Божий (да благословит и приветствует его Бог!) рек: „Бог (Славен Он и Велик!) в День Воскресения скажет: „О сын Адама! Я был болен, а ты не навестил меня“. — „О Боже, как же я мог навестить Тебя — Тебя, Господа миров?“ — „А разве ты не знал, что раб Мой такой-то заболел? Но ты не зашел к нему. Разве не знал, что навестив его, нашел бы и Меня подле него? О сын Адама! Я просил у тебя пищи, но ты не накормил Меня“. — „О Боже, как же я мог накормить Тебя — Тебя, Господа миров?“ — „А разве ты не знал, что раб Мой такой-то просил у тебя пропитания? Но ты не накормил его. Разве не знал, что накормив его, нашел бы оное и подле Меня? О сын Адама! Я просил у тебя питья, но ты не напоил Меня“. — „О Боже, как же я мог напоить Тебя, — Тебя, Господа миров?“ — „Тебя просил о питье Мой раб такой-то, но ты не напоил его. А ведь если бы ты напоил его, нашел оное и подле Меня“” (Муслим. Ас-Сахих. Китаб ал-бирр ва ас-сила ва ал-’адаб. 4661. Параллель: Ибн Ханбал. 8874).

53. Термин означает также «душа», «сокровенная часть» .

54. Насаи 4818 (параллели: Насаи 4810—4817, 4819, Бухари 3216, 3453, 6289, 6290, Муслим 3196, 3197, Термези 1350, Абу Дауд 3802, Ибн Маджа — 2537, Ибн Ханбал 24134, Дарими 2200). Мухаммед произнес эти слова, разбирая дело женщины, обвиненной в воровстве, и вынося обвинительный приговор.

55. Омар бен аль-Хаттаб (ок. 585 — 644) — зять Мухаммеда, второй праведный халиф. В традиции известен своим ригоризмом. Стал символом неукоснительного следования требованиям шариата.

56. Этот хадис приводит Муслим в несколько иной редакции (Муслим. Ас-Сахих. Китаб ал-худуд, 3207. Параллели: Муслим 3208, Абу Дауд 3846, 3847, 3853, Ибн Ханбал 21764, 21781, Дарими 2217, 2221). Хадис повествует историю некоего Ма‘иза бен Малика, который пришел к Мухаммеду с просьбой очистить его. Мухаммед несколько раз отсылал Ма‘иза просить прощения у Бога, но тот всякий раз возвращался. Тогда Мухаммед спросил, в чем он виноват, и Ма‘из сознался в супружеской измене. Убедившись, что тот не пьян, Мухаммед вынес ему приговор, и Ма‘из был забит камнями. Позже некая женщина пришла к Мухаммеду и созналась, что беременна от незаконной связи. Мухаммед отослал ее на покаяние перед Богом, но та просила не тянуть с ней, как с Ма‘изом. Мухаммед назначил ей то же наказание, постановив отложить его исполнение до тех пор, пока она не разрешится от бремени.

57. «Священный» (кудсийй) хадис, который приводит аль-Бухари (ал-Бухари. Ас-Сахих. Китаб ар-рикак. 5944. Параллель: Ибн Ханбал, 9024). Ибн Араби опускает слова «...если он будет при этом терпелив».

Перевод, введение и комментарии были опубликованы в книге: Средневековая арабская философия: проблемы и решения. М., Восточная литература, 1998, с.296-338.
(с) А.Смирнов, 1999.
Суфийские тексты Tue, 17 Mar 2009 11:45:00 +0000
Орден Ниматуллахи http://fway.org/sufism-44/66-2009-03-16-19-36-21/329-2009-03-16-20-20-43.html Шахом Ниматуллой Вали в XIV веке. Духовная методика ордена Ниматуллахи основывается на взывании и вспоминании Господа (зикр), размышлении (фекр), самоанализе (мохасеба), медитации (моракеба) и литании (вирд). Адепты тариката порицают отшельничество и ношение особых одежд. Для данного тариката также характерно сверхтерпимое отношение к неисламским конфессиям. Тарикат разделен на ханаки (общины), во главе которых стоят шейхи. До недавнего времени орден Ниматуллахи существовал только в Иране, и подавляющее большинство суфиев Ниматуллахи были иранцами и жили в Иране.

С 1953 по 2008 год главой тариката Ниматуллахи был д-р Джавад Нурбахш. При нем ханаки ордена появились на Западе. Первая ханака вне Ирана была основа в 1975 в Сан-Франциско. В настоящее время ханаки существуют в Северной Америке, Европе, Африке, Австралии. В 2004 году была открыта ханака в Москве, в 2006 году - в Санкт-Петербурге.

О сердце, есть лишь один Путь Влюблённости.
В стране любви раб и Царь - одно.
Не ранее, чем ты оставишь двойственность на Пути любви,
Сможешь ты постичь, что Ниматулла - только одно.

Шах Ниматулла Вали

Как и другие суфийские ордены, орден Ниматуллахи является одним из звеньев непрерывной цепи духовной преемственности, восходящей к истокам ислама, в которой Пророк считается первым суфийским наставником. Название "Ниматуллахи" происходит от имени Шаха Ниматуллы Вали, который основал орден в конце 14 века и являлся одним из наиболее влиятельных суфийских мастеров Ирана.

В настоящее время кутбом братства Ниматуллахи является Реза Али Шах (Алиреза Нурбахш).

Духовные принципы ордена Ниматуллахи.

Орден Ниматуллахи становится влиятельным и известным при жизни Шаха Ниматуллы, в основном, благодаря его подходу к суфизму и одухотворенности его личности.

Последующие мастера ордена Ниматуллахи продолжали придерживаться этой же традиции объединения социальной и духовной жизни. В целом духовная методика ордена Ниматуллахи основывается на взывании и вспоминании Господа (зэкр), размышлении (фекр), самоанализе (мохасеба), медитации (моракеба) и литании (вирд). При этом важнейшими социальными и этическими аспектами ордена, наряду с некоторыми правилами и установлениями, касающимися управления духовных центров (ханаки), являются следующие:

Отказ от затворничества, с предпочтением внутренней уединенности в присутствии других. Существуют, тем не менее, определенные исключения, например, когда уединение предлагается в качестве индивидуального терапевтического средства для восстановления психического здоровья.

Строгое порицание использования гашиша и других наркотиков, вызывающих привыкание.

Требование от суфиев конструктивной деятельности и отказ от праздности.

Ношение обычной одежды - для того, чтобы не становиться объектом повышенного внимания и не вырабатывать склонность к нарочитому поведению, цель которого - произвести впечатление на других.
Сердечное отношение к людям любого вероисповедания и этнической принадлежности, а также ко всем, чья жизнь проникнута добрым отношением к божьим созданиям.

Мастер и шейхи ордена посвящают и наставляют всех достойных искателей, никого не отвергая.

Преобладание практики зэкра сердца над вокализованным зэкром на собраниях ордена.

Защита мира, братства и равенства суфиями ордена. В частности, не делается различий между мужчинами и женщинами.

Мастер и шейхи ордена не получают денег от своих последователей и не обеспечивают их. В целом, от учеников не требуется регулярной платы, а если индивидуальный взнос сделан, он идет на нужды всего сообщества.

Духовными и финансовыми делами ханаки обычно занимаются шейхи, которых направляет мастер. В случае, когда шейх отсутствует, мастер определяет, кто будет вести эти дела.

Ханака является некоммерческой благотворительной организацией, которая принадлежит всем ее членам и управляется мастером и шейхами ордена в соответствии с законами страны, в которой она находится.
В определенных случаях, таких как трапеза в присутствии мастера или шейха, или путешествие с мастером или шейхом, определенные люди выбираются для служения. Критерием отбора является степень продвинутости на Пути. Дервиши Ниматуллахи видят в служении человеку возможность для духовного совершенствования.

Когда суфии собираются или живут вместе, их взаимоотношения основываются на равенстве. В частности, суфий не имеет права отдавать приказы другим суфиям, и вклад каждого основан на его или ее способностях.

1. http://ru.wikipedia.org/
2. http://www.sufism.ru/orden/orden.htm
Суфиийские ордена Mon, 16 Mar 2009 20:19:59 +0000
Орден Накшбанди (Накшбандия) http://fway.org/sufism-44/66-2009-03-16-19-36-21/328-2009-03-16-20-12-12.html Орден Накшбанди (Накшбандия)

 Основатель ордена - Шейх Бахауддин Накшбанд

Хазрат Бахауддин Мухаммад ибн Мухаммад Бахауддин Накшбанд аль-Бухари прославившийся на весь мир как «Хаджаи Бузург» (Великий Хаджа), «Шах Накшбанд» родился в 1318 году в селении Касри Хиндуван близ Бухары, здесь же в 1389 году похоронен. Предводитель святых, Полюс времени, великий наставник, возродивший заветы Пророка  Мухаммада, да пребудут с ним мир и благословение Аллаха, основатель суфийского ордена Накшбандия ( Накшбанди ) Хазрат Бахауддин ведёт своё происхождение по линии отца - от Хазрати Али, да пребудет с ним довольство Аллаха, а по линии матери - от Хазрата Абу Бакра Сиддика, да пребудет с ним довольство Аллаха.

Перу Хазрата Бахауддина принадлежат трактаты «Хаётнама» (Книга жизни), «Далил ул-ашикин» (Свидетельство влюблённых), «Аврод» (Покровы). Среди многочисленных учеников и продолжателей духовной традиции Хазрата Бахауддина Накшбанда наиболее известны Хазрат Алауддин Аттар, Хаджа Порсо Бухари, Мавлана Мухаммад, Хаджа Мусафир Хорезми и другие. Хазрату посвящены книги Хаджи Порсо «Макомати Бахауддин Накшбанд», «Алфоси Кудсия», трактат Мухаммада Бакира «Макомати Хаджа  Бахауддин Накшбанд» (Ступени суфийского пути). С большим почтением о Хазрате писали Джами, Навои, Али Сафи, Махдуми Аъзам, Хаджа Ахрор и другие авторы. Зятем Хазрата был Алауддин Аттар, а внуком Хасан Аттар.

На месте погребения Хазрата Бахауддина правитель Бухары Абдулазизхан в 1544 году построил дахму (мавзолей) и ханаку (обитель дервишей и паломников). Мать правителя Абулфайзхана в XVIII веке возвела мечеть с двумя айванами (террасами), а в ХIХ веке Хаким Кушбеги Амир Насруллах построил ещё одну мечеть. Минарет (башня) построен в 1720 году. Саккохана считается сооружением ХХ века. В ней хранилась чистая питьевая вода.

Во времена воинствующего атеизма эта святыня была в состоянии запустения и постепенно превращалась в руины. После обретения независимости в ознаменование 675-летия Бахауддина Накшбанда  в 1993 году святыня была отреставрирована. Большие работы по благоустройству были проделаны в 2003 году. Были восстановлены ворота Диловар. С южной стороны мемориального комплекса была построена дарвазахана (входное помещение) с высоким куполом. С восточной и западной стороны от могилы Хазрата по старинным образцам были воссозданы богато декорированные айваны – террасы. Обширный сад соединил в единую композицию священное погребение Хазрата Бахауддина  и место погребения его праведной матери.

В мемориальном комплексе отреставрировали Дахмаи Шохон (Некрополь правителей). Здесь покоятся правители из династий Тимуридов, Шейбанидов, Аштарханидов.

Источник http://naqshband.uz/orden/2000.1.40

Далее материал из Википедии

Накшбанди (перс. نقشبندی) — суфийский тарикат, названный в честь одного из своих знаменитых шейхов Бахауддина Накшбанда, мавзолей которого находится в Бухаре и является местом активного паломничества. Духовная генеалогия шейхов ордена восходит к Мухаммаду. Учение тасаввуфа (суфизм) осталось в наследие от пророков. Каждый великий пророк, очищая своё сердце «зикром» (вспоминовением) Аллаха, неукоснительно выполнял Его повеления и,трудясь своими руками, ел свою чистую предназначенную ему долю. К примеру, Адам занимался земледелием, Идрис - портняжным ремеслом, Давид (Дауд) - кузнечным делом, Моисей (Муса) и Мухаммад были пастухами. Позднее Мухаммад стал заниматься торговлей. Монашество же (аскетизм) Всевышний Аллах не повелевал, но люди сами выдумали его, о чём Всевышний Аллах гласит:
И вслед за ними Мы других посланников послали,
За ними - Ису, сына Марйам,
Которому Евангелие дали.
И души тех, которые пошли за ним,
Мы пропитали состраданием и милостью (к собратьям).
Но жизнь монашескую,
Что они измыслили себе,
Мы не предписывали им.
Они же делали сие в угоду Богу,
Хотя это была не та угода,
Какую надлежало им блюсти.
Мы тем из них, которые уверовали (в Бога),
Послали должную награду.
Но стали многие из них (Господнему Закону) непослушны.
(Сура «Железо», 27-й аят).

Пророк говорят: لا رهبانيّة في الاسلام «В Исламе монашества нет». Официальный сайт ордена Накшбандия


1 «Хуш дар дам» هوش در دم (Ум в сердце, дыхании) «хуш» - ум, «дам» - дыхание. Основа дыхания – сердце. Пророк говорят: العقل في القلب «Ум в сердце». Каждое исторгаемое нами дыхание не должно быть невежественным, но должно быть осознанным и приносящим усладу. То есть, каждое дыхание от выдоха до вдоха должно быть с памятью об Аллахе. Всевышний Аллах гласит:
Он - Тот, Кто небеса и землю сотворил
За шесть (небесных) дней
И утвердил Свое державие на Троне.
Он знает, что уходит в землю
И что выходит из нее;
Он знает, что нисходит с неба
И что стремится к небесам.
И где б вы ни были, всегда Он с вами
И зрит незримо все, что делаете вы.
(Сура «Железо», 4-аят).

Следовательно, с тем, кто не забывает об Аллахе, то есть, осознаёт каждое дыхание, с тем пребудет Аллах.
Принцип «Хуш дар дам» Алишер Навои воспел так:
«Чтобы напастей на пути не повстречать,
Ум от дыханья ты не должен отдалять».

2 «Назар дар кадам» نظر در قدم (Взгляд на шаг). Смысл этого أن لا يمشي في معصية الله Не вступать на путь, ведущий к греховности перед Аллахом, не ходить по нему (пути), обдумывать свой шаг.
Всевышний Аллах гласит:
Кто ж лучший проводник -
Кто, пресмыкаясь, бьет челом о землю
Иль тот, кто шествует по праведной стезе?
(Сура «Власть», 22-аят).

В другом священном аяте говорится:
И не ходи ты горделиво по земле -
Тебе ее не разверзти на части
И гор по росту не достичь.
(Сура «Ночной перенос», 37-аят).

Каждый шаг, не забывая Аллаха, отдавать отчёт за совершённые поступки.
«Ты взор от поступи своей не должен отдалять,
Коль почву под ногами на Пути не хочешь потерять».
(Алишер Навои)

3 «Сафар дар ватан» سفر در وطن (Путешествие по Родине) путешествие, переход соискателя-салика от человеческих качеств к ангельским качествам, от плохих качеств (гордыня, зависть, лицемерие, жадность) к хорошим качествам (любовь, вера, правдивость, убеждённость в вере); находясь на своей Родине, путешествовать мысленно.

Пророк говорит:
«Будь в мире как странник-путешественник».

Алишер Навои говорит: «По Родине своей ты скромной поступью иди,
Коль хочешь пользу обрести в пути».

«Ты путешествуй, но по Родине своей,
В уединеньи будь, но находясь среди людей».

4. «Хилват дар анджуман» خلوت در انجمن (Находясь среди людей, быть в уединении) الظّاهر للخلق و الباطن للحق то есть, внешней стороной быть с народом и с внутренней стороны быть с Истинным Господом; Хотя самому находиться среди людей, но помыслами и вспоминовением быть с Аллахом, как бы сидя в уединении. В достоверном Хадисе Всевышний Аллах гласит: و من ذكرني في ملاء ذكرته في ملاء خير منهم «Для того, кто, будучи среди людей, вспомянет Меня, того Я вспомяну среди людей лучше их». Общаясь с людьми, быть в собеседовании, разделять с ними их боль означает служить народу на пути снискания довольства ВсевышнегоАллаха. В тарикате Накшбандия уединение (отшельничество) особо не поощряется.
Как констатирует Алишер Навои:
«Уединенью твоему толпа чтоб не сумела помешать,
Сумей в толпе людей уединенье сохранять».

Выше упомянутым четырём источникам-«рашха» положил основу Хаджа Юсуф Хамадани.
«Когда четыре эти практики освоишь,
Узнаешь цену миру и чего в нём стоишь».
(Алишер Навои)

5. «Ёд кард» ياد كرد (Вспоминание) - ни на миг не оставляя калб-сердце вне вспоминовения Аллаха, будучи осведомлённым об Аллахе, делать зикр, то есть «Даст ба кору, дил ба ёр» (Руки – работе, сердце - Возлюбленному).

Всевышний Аллах говорит:
При этом не добавив:
"Если на то будет Господня воля".
А если все-таки забудешь,
То вспомни Бога своего и (сразу же) скажи:
"Быть может, мой Господь меня приблизит
К пути прямому, (что лежит к познанию сего)".
(Сура «Пещера», 24-аят).

Переход от зикра, произносимого языком к зикру, произносимому сердцем. В тарикате Накшбандия метод этого зикра следующий: Человек, сконцентрировавшись, представляет себя находящимся перед душой своего шейха, закрывает глаза и рот, прилепляет язык к нёбу, сцепляет зубы, с почтением воспроизводит сердцем зикр «калимаи тавхид».

6 «Боз гашт» باذ كشت (Возвращение) – памятование о нашем предстоящем возвращении к Аллаху, возвращение к Аллаху в сердце, произнесение делающим зикр (закиром) языком либо в сердце после произнесения لا إله إلاّ الله - Ля илаха иллаллах – «Нет бога, кроме Аллаха» формулы الهي أنت مقصودي و رضاك مطلوبي «Илахи анта максуди ва ризока матлуби» (Боже, Ты – моя цель и моё желание – довольство Твоё). Ибо калима «Боз гашт», удаляя из памяти человека плохие либо хорошие помыслы, делает зикр объективным. Памятование смерти (робитаи мавтия), памятование о возвращении к Аллаху.
В аяте сказано:
Всем, кто в минуты горя говорит:
"Поистине, мы все во власти Бога,
И лишь к Нему мы возвратимся", -
(Сура «Корова», 156-аят).

Ведь всякая душа познает смерти вкус,
И к Нам вам надлежит вернуться.
(Сура «Паук», 57-аят).

7. «Нигохдошт» نكاه داشت (Сохранение) – наблюдение за помыслами и воспоминаниями в сердце; необходимость для соискателя хотя бы час-два или более того не отпускать память и мысли на посторонние вещи, не допускать рассеянности в мыслях и не вспоминать о чём-либо постороннем, удерживать внимание от вещей, отвлекающих от зикра – вспоминовения Аллаха.

Всевышний Аллах говорит:
Люди, которых ни торги и ни продажа
Не отвлекли от поминания Аллаха,
(Не уклонили) от часов молитвы,
От милостыни на очищение (не увели).
Они страшатся только Дня,
Когда (от ужаса) их взоры и сердца перевернутся,
(Сура «Свет», 37-аят).

8. «Ёд дошт» ياد داشت (Вспоминовение) – каждое мгновение быть осведомлённым об Истинном Всевышнем; постоянно памятовать об Аллахе.
Всевышний Аллах говорит:
Так помните Меня, и Я вас буду помнить;
И будьте благодарны Мне (признанием своим)
И никогда неблагодарными не будьте, отвергая Мою веру!
(Сура «Корова», 152-аят).

Ещё в одном священном аяте говорится:
С благоговением, смиренно и без громких слов
Ты вспоминай о Господе твоем
В час утренней зари и в час вечерний
И здесь небрежным никогда не будь.
Сура «Аль А'Араф», 205-аят.

Хранить сердце от невежества. Пророк говорит: لكلّ شيء صقاّلة و صقاّلة القلب ذكر الله «У каждой вещи есть то, что её совершенствует. Сердцу придаёт совершенство зикр Аллаха». Вышеперечисленным четырём «рашха» - принципам основу положил Хаджа Абдулхалик Гиждувани.

9. «Вукуфи замони» وقوف زماني (Остановка времени) – дорожить временем, пользоваться временем продуктивно, знать, сколько времени прошло за деланием благих дел и сколько за совершением греховных дел, быть осведомлённым об этом. Если время божьего раба проходит с осознанием, с зикром Аллаха, нужно благодарить Аллаха; в противном случае, если время прошло с небрежением, возносить раскаяние, просить прощения и каяться. Пророк говорит: إغتنم خمسا قبل خمس شبابك قبل هرمك و صحتك قبل سقمك و غناك قبل فقرك و حياتك قبل موتك و فراغك قبل شغلك «Пятью вещами дорожи до наступления пяти вещей:
• своей молодостью до прихода старости,
• своим здоровьем до прихода недуга,
• своим богатством до того, как станешь бедным,
• своей жизнью до прихода смерти,
• своим свободным временем до того, как будешь занят».

10. «Вукуфи адади» عددي وقوف (Ведение исчисления) ведение исчисления, счёта, соблюдение порядка. Произнесение за одно дыхание калимы (Ля илаха иллаллах – Нет бога, кроме Аллаха) делающим зикр (закиром) 3 раза, либо 7 раз, либо 9 или 21 раз. В случае если за одно дыхание он может сделать зикров более этого числа, нужно завершать на нечётном количестве. Произнося зикр, необходимо придерживаться нечётного числа. Всевышний Аллах говорит:
О вы, кто верует!
Хвалы Аллаху воздавайте частым воздаяньем
(Сура «Союзники», 41-аят).

Пророк говорят: إنّ الله وتر يحبّ الوتر «Аллах един. Он любит нечётность».

11. «Вукуфи калби» وقوف قلبي (Сердечная пауза или неподвижность сердца) – у этого есть два смысла. Первый – осведомлённость и сконцентрированность сердца делающего зикр (закира) на Истинном Всевышнем. Второй – сконцентрированность закира на своём сердце, занятие сердца зикром.

Аллах Всевышний говорит:
О вы, кто верует!
Аллаху и посланнику Его послушны будьте,
Когда он призывает вас к тому,
Что вас, поистине, животворит и направляет.
И знайте, что Аллах всегда стоит
Меж (бренными страстями) человека
И (тайными порывами) его души, -
Поистине, вы будете все собраны к Нему.
(Сура «Военные трофеи», 24-аят).

Ещё в одном священном аяте сказано:
Ведь верующие - только те,
Сердца которых трепета полны
При поминании Аллаха;
Чья вера укрепляется сильнее,
Когда читают им знамения Его;
И кто надежды возлагает
Лишь на Владыку своего;
(Сура «Военные трофеи», 2-аят).

О том, что сердце находит утешение зикром Аллаха, Всемогущий Аллах благовестит:
Тех, кто уверовал и чьи сердца
При призывании Аллаха исполняются покоя, -
Ведь призывание Аллаха
Покоем сердце наполняет".
(Сура «Гром»,28-аят).

Пророк говорят: الا إنّ في الجسد لمضغة إذا صلحت صلح الجسد كلّه و إذا فسدت فسد الجسد كلّه الا و هي القلب «Знай же, в теле (человека) есть кусок мяса, если он хорош, то всё тело хорошее, если он испорчен, испортится всё тело. Этот кусок мяса - сердце». Эти вышеперечисленные три принципа - «рашха» добавил Хазрат Бахауддин Накшбанд. Алишер Навои говорит:
«Когда черёд настанет твой, о, Навои,
С напевом этим станешь Накшбанди».

Алишер Навои назвал основы Накшбандия «путём довольствия малым».]]>
Суфиийские ордена Mon, 16 Mar 2009 20:07:50 +0000
Шах Ниматулла Вали http://fway.org/sufism-44/61-2009-03-15-07-23-41/324-2009-03-16-18-53-49.html Жизнь Шаха Ниматуллы
Основатель суфийского ордена Ниматуллахи
Шах Ниматулла родился в 1330 г. (731 год хиджры) в Алеппо, в Сирии.
Его отец, Мир Абдулла, сам был суфийским наставником в цепи преемственности, идущей от Пророка.

Его мать происходила из аристократической семьи парсов, из Южного Ирана.

Шах Ниматулла много странствовал по странам ислама и встречался со многими мастерами, приобщаясь к значительнейшим достижениям мысли своего времени, в особенности философскими воззрениям Ибн Араби. Он внимательно изучил Фосус ал-Хикам ("Геммы мудрости") Ибн Араби и позднее написал комментарии к этой книге.

В конце первого периода своих странствий он встречает в Мекке шейха Абдуллу ал-Йафи'и и становится его учеником. После семилетнего ученичества Шах Ниматулла начинает второй период странствий по странам ислама. Теперь, однако, он странствует не как жаждущий искатель в поисках совершенного наставника, но как совершенный мастер, утоляющий духовную жажду других.

В этот второй период странствий Шах Ниматулла сначала посещает Египет, затем двигается в Трансоксиану и обосновывается в Шахрисябзе, неподалеку от Самарканда. Именно здесь он встречается с великим завоевателем Тамерланом, который, однако, оказывается не в состоянии оценить Шаха Ниматуллу, и, чтобы избежать трений, Шах Ниматулла решает оставить Шахрисябз и отправляется в Герат. Отсюда он переезжает в Мешхед и на некоторое время обосновывается в Бяфте, около города Йезда, затем какое-то время живет в Кух-Банане, в районе Кермана. Оттуда он перебирается в Керман и в конце концов обосновывается в окрестностях Механа, где, в основном, и проводит последние 25 лет своей жизни.

Во время его пребывания в Механе слава о нем распространяется по всем областям Ирана и Индии благодаря паломникам, отовсюду приходящим посетить его. Шах Ниматулла прожил около ста лет. Он умер в 1431 г. (834 год хиджры) и был погребен в Механе.

Наставления Шаха Ниматуллы

Стараниями Шаха Ниматуллы возросли интерес и уважение по отношению к суфизму и суфиям, что обогатило культуру ислама, в особенности в Иране. В дополнение к руководству большим числом учеников он занимался земледелием, выступая в качестве примера для своих учеников в плане профессиональной деятельности как наилучшей формы самодисциплины.

Он действенно показывал, что путь к освобождению сердца и очищению себя пролегает через служение обществу и доброту по отношению к людям. Его последователи учились посвящать себя Господу, живя в гуще общества, осуществляя на практике принцип "уединенности в присутствии других". Следуя его примеру, ученики отходили от затворничества и уединения как основополагающих форм духовной практики и избирали жизнь, исполненную созидательной деятельности. Противодействие Шаха Ниматуллы апатии и летаргии распространилось и на использование опиума и гашиша его учениками - и это в то время, когда наркотики повседневно употребляли и обычные люди, и суфии.
Другим нововведением Шаха Ниматуллы, связанным с необходимостью для учеников иметь профессиональное занятие, был запрет появления на публике в особой одежде, которая могла привлечь внимание. С его точки зрения, совершенствуясь внутренне, суфий должен быть свободен от любого вида показного благочестия и претенциозности; он должен стремиться к "незаметности". Для Шаха Ниматуллы благородство заключалось в снискании Божественных Атрибутов, а не в предпочтении особого покроя одежды.

Шах Ниматулла не только открывал врата своей щедрости для всех искателей, стремящихся и своих последователей. Он также уважал людей любой нации и народности, как и другие суфийские ордены своего времени, которые строили свою работу на заповедях чистоты и верности. Шах Ниматулла наставлял своих последователей не отделять тарикат (духовный путь) от шариата (исламские уложения), поскольку верил, что Истина (хакикат) может быть достигнута только через воссоединение этих двух.

Источник http://sufism.ru/orden/shahnimatulla.htm
Великие Суфии Mon, 16 Mar 2009 18:46:35 +0000
Хасан аль-Басри http://fway.org/sufism-44/61-2009-03-15-07-23-41/322-2009-03-16-18-42-44.html
Его мать была служанкой Ум Саламы - жены пророка Мухаммада. Основал богословскую школу в Басре. Проповедовал бренность жизни и аскетизм. Считается родоначальником суфизма. Находился в оппозиции к Омейядам. Среди его учеников был Васил ибн Ата, основатель школы мутазилитов.

В 663-665 гг. участвовал в военном походе на территории нынешнего Афганистана. Когда правителем Ирака стал Аль-Хаджжадж, принял участие в организованной последним работе по снабжению букв в тексте Корана диакритическими значками. При халифе Умаре-2 Хасан аль-Басри стал кадием Басры. Группировавшийся вокруг него теологический кружок был центром интеллектуальной жизни Басры и всего Омейядского государства, а авторитет самого аль-Басри был столь высок, что к своим учителям его причисляли и традиционалисты, и рационалисты, и суфии. Он был мудрым, богобоязненным, чистосердечным человеком.

Говорил он очень красиво, как бы читал стихи. Про него говорили: “Его речь намного схожа с речью Пророков”. Хасан аль-Басри много внимания уделял очищению своего сердца. Он с удивлением говорил: “Как ваши сердца могут свободно работать, зная, что ожидает вас в конце”.

Он говорил: “Если бы наши сердца могли работать независимо от нас, то они плакали бы сутками”.

Знаменитый алим того времени Хасан аль-Басри искусно мог переубеждать людей. Он мог без боязни зайти в любой дворец и потребовать от руководителей, чтобы они защищали Истину. Так он поступил несколько раз.

Имам Газали сказал, что его речь больше всех близка к Пророкам, его правление больше, чем у других, было близко к сподвижникам.


"Человек - раб своих чувств и страстей, но тот, кто сумеет подчинить их себе, поистине, станет царем своей судьбы. Если он исключительно ради Аллаха проявит искренность во всем, предписанном ему Всевышним, его окружит божественная забота, где бы он ни был, и даст ему Всевышний знания, откуда он и не ожидал, согласно аяту Корана: "Вы бойтесь Аллаха, Аллах даст вам знания"
"Если хочешь узнать каким мир будет после твоей смерти, посмотри каким он стал после смерти других."]]>
Великие Суфии Mon, 16 Mar 2009 18:42:26 +0000
Джалладдин Руми (Джалал ад-Дин Руми) http://fway.org/sufism-44/61-2009-03-15-07-23-41/320-2009-03-16-18-17-31.html Джалал ад-Дин Руми: Я загорелся, горел и сгорел
    "Мохаммед Джеляледдин Румийский (1207 - 1273) - величайший мистический, суфийский поэт Персии и всего мусульманского мира..."
    А.Крымский. История Персии, ея литературы и дервишеской теософии.

Значение суфизма в истории мусульманства, его влияние на развитие духовной культуры велико и многогранно. Он был и продуктом элитарного сознания, и "народной" религией, и формой социального протеста против политической системы и освящающей её официальной религиозной доктрины.

Пожалуй, самым известным мусульманским поэтом-мистиком как на Востоке, так и на Западе является Джалал ад-Дин Руми. Творчество Руми, в частности, его многотомный поэтический труд "Маснави ("Поэму о скрытом смысле"), считается не только замечательным литературным произведением, но и своего рода энциклопедией суфизма - исламского мистицизма.Суфизм в истории мусульманства

Значение суфизма в истории мусульманства, его влияние на развитие духовной культуры велико и многогранно. Он был и продуктом элитарного сознания, и "народной" религией, и формой социального протеста против политической системы и освящающей её официальной религиозной доктрины. Рациональному мышлению суфизм противопоставлял иррационализм, являясь в то же время одной из разновидностей религиозного свободомыслия, смыкавшегося с философией.

Институциональное оформление суфизма произошло примерно в начале 13 века. В это время стали появляться образовательные центры во главе с наставниками (шейхами), обучавшими учеников особому Пути (тарика). Эти центры положили начало мистическим школам, которые постепенно превратились в ордены. Вдохновителем одного из таких орденов, ордена Маулавийа, известного на Западе как "братство Вертящихся Дервишей", и стал Руми.

"Наставник с сияющим сердцем, ведущий караван любви и опьянения" (Джами)

Руми родился в 1207 году в городе Балх на севере нынешнего Афганистана в семье выдающегося богослова Баха ад-Дина Валада, считавшего себя идейным и духовным наследником великого суфия ал-Газали. Примерно в 1215 году Валад вместе с семьёй и 40 учениками, опасаясь преследований со стороны хорезмшаха, которого он критиковал в своих проповедях, под предлогом паломничества в Мекку покидает Балх. По пути в Рум, западный сельджукский султанат, удерживавший под своим контролем практически всю Малую Азию, путешественники остановились в городе Нишапур. Здесь знаменитый поэт Аттар после встречи с Валадом сказал, указав на Джалал ад-Дина:

 "Не за горами то время, когда твой сын возожжёт огонь в сердцах, скорбящих о мире".

С подаренной Аттаром "Книгой тайн" Руми не расставался всю свою жизнь, обращаясь к ней в минуты радости и скорби и находя в ней ответы на терзавшие его сомнения. Рассказывают также, что в Дамаске, прославленный мыслитель Ибн ал-Араби, увидев, как Руми идёт за своим отцом, воскликнул: "Вот океан, шествующий за озером".

После нескольких лет странствий семья Валада обосновалась в городе Конья, столице Рума (поэтому Джалал ад-Дин и получил впоследствии имя Руми). В те времена учёные, поэты и мистики всего восточно-мусульманского мира искали убежища в Конье, которая была одним из немногих безопасных мест в период, когда монгольское нашествие опустошило большую часть исламского мира. Поэтому Конья жила особенно напряжённой интеллектуальной и религиозной жизнью. Персидский язык оставался литературным, но население говорило на греческом и тюркском языках. Некоторые стихи Руми писал и на этих двух языках.

Встреча с Шамс ад-Дином Мухаммадом ат-Табризи

С 1228 года Валад в течение 3 лет был руководителем главной коранической школы города. После смерти отца этот пост унаследовал Руми. Однако вскоре он отправился в Алеппо, а затем в Дамаск, где его учителем был Ибн ал-Араби. В 1244 году, уже по возвращении в Конью, он впервые и встретился с бродячим суфийским проповедником Шамс ад-Дином Мухаммадом ат-Табризи, чьи идеи, представлявшие собой эклектическое соединение постулатов нормативного богословия с восторженной мистикой ал-Бистами, оказали решающее влияние на Руми. Именно Шамс ад-Дин, этот странный взыскующий мистик, возжёг в душе Руми огонь мистической любви - любви абсолютной и всепоглощающей. Постоянное общение Руми с Шамс ад-Дином вызвало недовольство его учеников, которые, в конце концов, убили Шамс ад-Дина.

Добро и Зло как проявления единой Божественной реальности

Горе Руми в связи с утратой своего друга ещё больше обострило его восприятие окружающего мира. Столкнувшись с насилием и несправедливостью, оставшись один на один со смертью и страданием, Руми пытается найти ответ на вопрос: как же Бог, будучи Милосердным и Справедливым, допускает существование зла в мире? Ведь Бог - Всемогущ! Пытаясь объяснить кажущуюся несовместимость атрибутов Бога, Руми предлагает признать, что промысел Божий не поддаётся разумному объяснению, и поэтому следует признать Веру как Любовь к Богу-Истине. Согласно Руми, Вера, тождественная Любви, не требует каких-либо обоснований. Она, как и Любовь, всепоглощающа и беспредельна. Как и другие поэты-суфии, Руми критически относится к умствованию. Он даже сравнивает любовь к Богу и путь Его постижения с опьянением, ведущим к безумству, экстазу. Как это ни парадоксально, согласно Руми, безрассудство и ошеломление должны вести к отрезвлению, освобождающему от рассудочности общепринятого мнения.

Безграничная Вера, согласно представлениям мистиков, освобождает их от необходимости следовать чьей-либо воле, кроме Божьей, делает человека свободным от произвола светских властителей, от необходимости соблюдать предписания религиозных авторитетов. Таким образом, свобода воли рассматривается как милость Божья. Всевышний добровольно ограничивает своё могущество, чтобы "испытать" человека. На вопрос, зачем же Творцу понадобилось испытывать человека, если он мог сделать его исключительно добродетельным, Руми устами одного из своих персонажей отвечает, что целомудрие ничего не стоит, если отсутствует искушение пороком. Но главное даже не в том, чтобы испытать человека. Добро и Зло нужны для того, чтобы стала очевидной всеохватность абсолютного Бытия-Бога. По сути, Руми диалектически рассматривает Добро и Зло как проявления единой Божественной реальности.

Добро и Зло выступают у Руми как объективные проявления парных Божественных атрибутов: Милосердия и Мщения. Они - результат желания Всевышнего проявить себя, а, следовательно, существуют как данность. Это означало бы, однако, что присутствие Добра и Зла в мире признаётся естественным и что преодолевать Зло не имеет смысла. Тогда не осталось бы места ни для чего, кроме полного подчинения предначертанному Богом уделу, кроме примирения с существующим Злом. Тогда пришлось бы признать нецелесообразность высоких помыслов и усилий, направленных на совершенствование. Поэтому Руми разъясняет, что, хотя Добро и Зло объективны, человек, тем не менее, может сделать между ними выбор.

Руми не скрывал, что существование свободы воли остаётся для него неразгаданной тайной. Он предвидел, что полемика между приверженцами идеи абсолютного Божественного предопределения и их оппонентами будет продолжаться до Судного дня. Поскольку рационально этот спор разрешить невозможно, то, по мнению Руми, необходимо перенести его из области разума в сферу, где "царит сердце". Полностью поглощённый любовью ко Всевышнему, человек становится частью "океана" - абсолютной реальности. И тогда "всякое действие, которое совершается им, не его действие, а (океанской) воды". Всеохватывающая любовь к Богу настолько меняет человека, что для него теряет смысл вопрос о свободе воли. Он ощущает слитность с абсолютным Бытием, и тогда, естественно, возникает чувство: "Я - Бог".

"Я - Бог"

В своё время за подобное крамольное высказывание известный поэт-мистик ал-Халладж поплатился жизнью. Руми же выступает в его защиту:

"Выражение "Я - Бог" свидетельствует о великом смирении. Человек, который говорит: "Я - слуга Божий", тем самым утверждает, что существует его "я" и Бог. Тот же, кто заявляет "Я - Бог", тем самым говорит: "Меня нет. Он (Бог) есть всё, ничто не существует, кроме Бога, я - чистое небытие, я - ничто".

После смерти Шамс ад-Дина Руми начинает соединять преподавание мусульманской учёности с суфийской практикой прямо в коранической школе, чего до него никогда не было. В своих воззрениях Руми постоянно стремился занимать промежуточную позицию между мистикой и мусульманским богословием.

Священный танец дервишей

В отличие от многих мистиков, Руми считал обязательным для каждого суфия исполнение религиозных предписаний. В то же время он придавал исключительное значение слушанию музыки и пения, а также танцам во время коллективных радений. Руми считал, что земная музыка есть отражение музыки небесных сфер, выражающей изначальный трепет творения. Священный танец дервишей, носящий характер настоящего богослужения, олицетворяет головокружительный хоровод планет, наполняющий космос торжествующей радостью.

Танец играет значительную роль и во время коллективных радений суфийского братства Маулавийа, основателем которого был Руми. После смерти Руми в 1273 году этот суфийский орден постепенно распространился по всей Оттоманской империи, а в некоторых мусульманских странах он существует и сегодня. Послушники, вступающие в этот орден, изолируются от общества на гораздо больший срок, чем в других братствах. Они проводят в монастыре 1001 день, то есть около 3 лет. Первый год они посвящают служению ближнему, второй - служению Аллаху, а третий - заботе о собственной душе. Молодой дервиш живёт в общине и ведёт жизнь, полную строгих воздержаний, выполняя по приказу старших самые тяжёлые работы.

Однако посвящение даёт ему право участвовать под руководством шейха в церемонии космического танца, называемой "сама". Одетые в белые одежды, символизирующие погребальный саван, в высоком головном уборе из войлока, напоминающем могильный камень, закутанные в длинные чёрные плащи, олицетворяющие могилу, которые они сбрасывают в начале танца в знак освобождения от плотской оболочки для нового рождения, дервиши кружатся вокруг танцующего в центре шейха, как планеты вокруг солнца. Так под звуки флейты и барабана осуществляется высший союз с Аллахом. Сегодня Руми признаётся крупнейшим мистиком всех времён. На Востоке считают, что всякий, повторяющий по утрам и вечерам строки поэмы Руми "Маснави", избежит горения в адском пламени, ибо "Маснави", по словам поэта Джами, - это "Коран на персидском языке". Духовное наследие Руми высоко ценится и на Западе. Даже крайне скупой на похвалы Гегель считал его "блистательным".

Я загорелся, горел и сгорел

Источник силы Руми - его любовь, любовь, переживаемая в человеческих пределах, но полностью укоренённая в Боге. Никто не сумел приоткрыть глубинные тайны мистической молитвы так, как он. Он чувствовал, что каждая молитва сама по себе - это акт Божественной благодати, и весь раскрывался ей навстречу. Соединённый в любви с Божественной волей, он нашёл решение загадки предопределения и обрёл способность подняться в зенит радости из глубочайшей бездны страданий. Он сам подвёл итог своей жизни в двух строках: "А результат - не больше, чем три этих слова: я загорелся, горел и сгорел". И ещё: "Когда я умру, ищите меня не в земле, а в сердцах просвещённых людей".

Анатолий Иванов, РЕЛИГИЯ И ЦЕРКОВЬ]]>
Великие Суфии Mon, 16 Mar 2009 18:15:56 +0000
ШАМС АД-ДИН ТЕБРИЗИ http://fway.org/sufism-44/61-2009-03-15-07-23-41/319-2009-03-16-18-15-18.html
Шамс ад-Дин Мухаммед ибн Али ибн Маликдад Тебризи, известный азербайджанский поэт и мыслитель, один из авторитетнейших суфиев своего времени, родился в Тебризе. Биографических данных о Шамси Тебризе очень мало, а все, что известно покрыто ореолом таинственности. Некоторые биографы даже приписывают ему принцевское происхождение. Из его произведений и суфийской деятельности, по крайней мере, видно, что он получил очень хорошее богословское образование.

Благодаря высокой эрудиции и таланту учителя Шамс еще будучи молодым получает имя "Мюршидикамил" ("Cовершеннейший мюршид"). Он отличается необычной физической красотой и духовной чистотой. Нежный как дух, солнце истины и религии Шамс ад-Дин Тебризи, говорит о нем известный иранский ученый Мухаммедали Тарбийат.

У Шамса много мюридов. Среди них известные шейхи Абу Бекр Салабаф Тебризи, Рукнаддин Саджаси и другие. Носит он всегда черное войлочное одеяние. Шамс Тебризи много путешествует, останавливаясь большей частью в караван-сараях.

Двадцать шестого ноября 1244 года в турецком городе Конье, остановившись в караван-сарае рисоторговцев, Шамс встречается со знаменитым впоследствии поэтом Джалал ад-Дином Руми, и они становятся друзьями [1]. Место встречи Шамсаддина с Руми современники, очень образно, назвали Встречей двух Морей - Мардж аль-Бахрайн. Как пишет Фиш, был "обычный осенний день. Не сошлись в битве в тот день великие армии, чтобы решить судьбу империй. Не взошел на престол основатель династии, которая повелевала миллионами. Не был открыт ни новый континент, ни новый вид энергии. Ничего, что поразило бы воображение и сразу заставило бы людей запомнить эту дату, не случилось в тот неимоверно далекий теперь день. Просто встретились два человека. Но чем дальше отступает во тьму веков тот день, тем необычней кажутся последствия этой встречи. Встреча двух людей, которые открыли себя друг в друге, поняли, полюбили, - всегда чудо, может быть, самое удивительное из всех чудес. Но день их встречи остается обычно великой датой лишь в личной судьбе этих людей.

Два человека, встретившиеся в Конье семьсот с лишним лет назад, не только открыли себя друг в друге, они совершили еще одно великое открытие - Человека для Человечества. Не будь этой встречи, по-иному чувствовали, думали бы десятки миллионов людей - от Средней Азии на севере до Аравии на юге, от Индонезии на востоке до Северной Африки на западе…

В этот день родился для мира один из величайших поэтов земли - Джалал ад-Дин Руми, воплотивший в своей поэзии верования, чувства и предания народов огромного региона и выразивший в ней с небывалой силой величие человеческого духа в его бесконечном стремлении к совершенству".

Несколько слов о Руми. Отец Руми руководит мечетью и преподает в медресе. Там его окружают многочисленные мюриды. В этой среде формируется религиозное мировоззрение Руми. После смерти отца Джалал ад-Дин занимает его пост в медресе. Материально он хорошо обеспечен, женат и продолжает свои изыскания по теории суфизма. Когда в Конью приезжает знаменитый сеид Бурханеддин Мухаккики Термези, Руми выбирает его своим духовным наставником (мюршидом). Через некоторое время Джалал ад-Дин отправляется в Дамаск на учебу. После завершения учебы он возвращается в Конью и продолжает учебу у своего наставника. Вскоре, однако, наставник умирает и Руми сам приступает к проповедям. Именно в это время Шамс ад-Дин Тебризи знакомится с Руми. Это знакомство стало переломным пунктом в биографии будущего великого поэта Джалал ад-Дина Руми, сыграло решающую роль в формировании его мировоззрения.

Внешность Шамса, его высокие человеческие качества, глубокая преданность идеям суфизма увлекли Руми. Его охватывает не человеческая, всеохватывающая любовь к Шамс ад-Дину. Руми делает его своим духовным наставником, бросает свои научные занятия, отказывается от должности в медресе и весь отдается своим чувствам. Все свободное время они вместе с другими последователями Шамса участвуют в музыкальных суфийских собраниях, в ритуальных дервишских танцах. Присутствие Шамса помогает Руми в его стремлении к общению с богом. Руми охватывают такие сиьные чувства, что он начинает писать стихи, многие из которых посвящаются Шамсу:

    Я, как Меркурий падок был до книг.
    Я перед писарями восседал.
    Но опьянел, увидевши твой лик,
    И перья тросниковые сломал,
    Слезами рвенья и труда свершая омовенье,
    Твое лицо я сделал киблой для моленья.
    Коль жив останусь без тебя,
    Спали, спали меня дотла.
    И голову с меня долой,
    Коль разум будет в ней не твой.
    Я в Каабе, в церкве и в мечети молюсь тебе.
    Ты - цель моя там, в небесах, здесь, на земле.
    Вкусил от хлеба твоего и сыт, как никогда.
    Хлебнул глоток твоей воды, и не нужна вода.
    Кого ты сам боготворишь, тот и тебе цена.
    Как счастлив, счастлив, счастлив я, тебя боготворя.

Родные Руми и особенно его мюриды, которым он перестает уделять внимание обеспокоены его состоянием и всячески пытаются разлучить духовных братьев. 15 февраля 1246 года Шамс ад-Дину приходится тайно от Руми покинуть Конью. Шамс ад-Дин поселяется в Дамаске и старается не напоминать Руми о себе.

Отъезд Шамса не спасает положения. Руми очень тяжело переживает разлуку. Он порывает с обществом, замыкается в себе. Печаль разлуки придает особую силу его стихам. Наконец Руми узнает о месте пребывания Шамси. Это известие возвращает его к жизни. Видя это друзья поэта прося сына Руми Султана Валида поехать в Дамаск за Шамс ад-Дином Тебризи. Руми с Султан Валидом посылает Шамсу письмо и тот, наконец, соглашается вернуться:

    О, ступайте скорей и найдите,
    Приведите любимого друга домой.
    Луноликого к нам заманите
    Сладкой речью и песней златой.
    Его слово могуче и зрело
    Может реки он вспять повернуть.
    Обещаньям его и отсрочкам
    Не давайте себя обмануть.
    Лишь бы он подобру-поздорову
    Возвратился и в дверь постучал.
    И тогда вы узрите такое,
    Что ни разу сам бог не видал…

В Конье Шамса встречают с большими почестями и устраивают в его честь торжества. Дружеские отношения Шамса и Руми восстанавливаются. Руми опять все время проводит с Шамсом, не отпускает его от себя ни на минуту. Шамсаддин Тебризи женится на дочери Руми Кимийе. Однако недруги вновь настраивают общественное мнение против Шамса. И ему приходится опять покинуть Конью, на этот раз навсегда. Он исчезает также таинственно, как и появился. Очевидно, Шамса убили мюриды Руми и то ли сбросили в колодец, то ли похоронили рядом с его отцом.

Придя утром в медресе, Руми никого там не находит. Он долго и тщетно ищет Шамса. Горе его беспредельно, но Солнце (по-персидски "шамс") для него зашло навсегда. Душевное потрясение безгранично, однако происходит чудо. У Руми хватает сил воскресить своего наставника так, что он остается жить в веках. Он создает один из самых удивительных памятников любовной лирики в мире, написанный от имени своего духовного наставника - "Диван Шамса Тебризи".

Молодой ученый бросает суфийские изыскания и окончательно превращается в поэта по имени Шамс ад-Дин Тебризи. М.И.Занд пишет, что "создание "Дивана" (собрания стихотворений) и каждого стихотворения в отдельности не от своего имени, а от имени Шамс ад-Дина Тебризи ни в коей мере не было для Джалал ад-Дина Руми поэтическим приемом или данью памяти пропавшего без вести друга: потеряв Шамса в макрокосме материального мира, поэт находит его в микрокосме своей души. И этот обретенный поэтом в себе наставник диктует ему песни, а сам Руми выступает его передатчиком - рави. Но это и его собственные песни, поскольку они зародились в его душе. Таким образом, Джалал ад-Дин в одно и то же время тождествен и нетождествен возглашающему его устами Шамс ад-Дину. Поэтому Шамс, выступая субъектом, автором, лирическим героем стихов дивана, одновременно выступает и объектом их в первом, интимно-лирическом, но здесь уже символизировано осложненном плане осмысления". Общение с Шамс ад-Дином Табризи позволяет Руми найти новый путь мистического познания. Однако, окончательно, орден складывается уже после смерти Джалал ад-Дина Руми. Называют его Мавлавийа, в честь Руми, от его титула мавлана ("наш учитель"). Творчество Руми и орден Мавлавийа оказали огромное влияние на "развитие религиозно-философского и поэтического мышления народов Востока". Кроме того, орден стал знаменит дервишскими плясками, введенными еще Шамс ад-Дином. Европейцы называли танцующих дервишей этого ордена "вертящимися" или "пляшущими" дервишами. Ученики-мюриды Шамса Тебризи собрали его сочинения в книгу под названием "Мегалет".

Вл.Гордлевский. Государство Сельджукидов Малой Азии. Из-во АН СССР. Москва- 1941-Ленинград
Э.Д.Джавелидзе. У истоков турецкой литературы. "Мицниереба". Тбилиси-1979.
Радий Фиш. Джалаледдин Руми. "Наука". Москва-1985.
М.И.Занд. Шесть веков славы. "Наука". Москва-1964.]]>
Великие Суфии Mon, 16 Mar 2009 18:13:14 +0000
Суфизм (из Википедии) http://fway.org/sufism-44/54-2009-02-24-18-13-54/281-2009-03-15-07-00-39.html Суфиизм (также тасаввуф: от арабского слова «суф» — шерсть) — мистическое течение в исламе. Под этим термином объединяются все мусульманские учения, целью которых является разработка теоретических основ и практических способов, обеспечивающих возможность непосредственного общения человека с богом. Суфии называют это познанием истины. Истина — это когда суфий, освободившись от мирских желаний, в состоянии экстаза (опьянение божественной любовью) способен на интимное общение с божеством. Суфиями же называют всех, кто верит в непосредственное общение с богом и делает все для достижения этого. В суфийской терминологии «Суфий — это влюбленный в Истину, тот, кто посредством Любви и Преданности движется к Истине и Совершенству». Движение к Истине с помощью Любви и Преданности к богу суфии называют тарикатом или Путем к Богу.

Толкование термина в суфийской традиции

Рядом со Священной мечетью Пророка некоторые беднейшие «асхабы» (последователи) жили на суфе (помосте). Поэтому их называли «ахли суффа» («люди суффы») или «асхабы суффы». Это историческое определение.

Суф — шерстяная одежда, суфий же означает человек, одетый в шерстяную одежду, рубище. Традиционно суфии носили одежду из шерсти. Это явное определение.

По причине того, что суфии очищают свои сердца «зикром» (вспоминовением) Аллаха, постоянно заняты «зикром», то есть «Сафо ул-калб» (чистые сердцем), их называют суфиями. Это скрытое определение.

За то, что они распространяли среди людей священные «суннаты» (предписания) Пророка, всегда выполняли их на практике, асхабов, твёрдо придерживающихся суфы, рубища и чистоты сердца их прозвали суфиями. Это практическое определение.

Суфии и ислам

Суфизм — это путь очищения души (нафс) от скверных качеств и привития похвальных качеств духу (рух). Этот путь мюрид («ищущий», «жаждущий») проходит под руководством муршида («духовного наставника»), уже дошедшего до конца пути и получившего от своего муршида разрешение (иджаза) на наставничество.

Такой муршид (суфийский шейх, устаз) является частью цепочки шейхов, которая восходит к Пророку. Тот, у которого нет иджаза от своего шейха на наставление мюридов, не является истинным шейхом и не имеет права обучать желающих суфизму (тассаввуфу, тарикату).

Всё противоречащее Шариату не является суфизмом, об этом писал выдающийся суфийский шейх Имам Раббани (Ахмад Сирхинди, Ахмад Фарук) в «Мактубат» («Письмена»).

Учение тасаввуфа (суфизм) осталось в наследие от пророков. Каждый великий пророк, очищая своё сердце «зикром» (вспоминовением) Аллаха, неукоснительно выполнял Его повеления и, трудясь своими руками, ел свою чистую предназначенную ему долю. К примеру, Адам занимался земледелием, Идрис — портняжным ремеслом, Давид — кузнечным делом, Моисей и Мухаммад были пастухами. Позднее Мухаммад стал заниматься торговлей.

Монашество же (аскетизм) Всевышний Аллах не повелевал, но люди сами выдумали его, о чём Всевышний Аллах гласит:
И вслед за ними Мы других посланников послали,
За ними — Ису, сына Марйам,
Которому Евангелие дали.
И души тех, которые пошли за ним,
Мы пропитали состраданием и милостью (к собратьям).
Но жизнь монашескую,
Что они измыслили себе,
Мы не предписывали им.
Они же делали сие в угоду Богу,
Хотя это была не та угода,
Какую надлежало им блюсти.
Мы тем из них, которые уверовали (в Бога),
Послали должную награду.
Но стали многие из них
(Господнему Закону) непослушны.
(Сура 58, 27-аят). Перевод Иман Валерии Пороховой.

    * Богослов аль-Газали (1058—1111) считал, что суфизм — это сама суть ислама.
    * Богослов Ибн Таймия (1263—1328), неоднозначно относился к суфизму, но полностью в отличие от Ибн абд аль-Ваххаба его не отрицал.

Существующие со средних веков суфийские братства — ордена различались выбором своего пути мистического познания, пути движения к истине. В этих суфийских братствах новичок, ученик (мюрид), должен был пройти весь путь к истине под руководством наставника (мюршида). Как пишет Дж. С. Тримингем: «Наставники утверждают, что в каждом человеке заложены возможности освобождения от своего „Я“ и соединение с богом, но находятся они в скрытом, дремлющем состоянии и не могут быть высвобождены без наставлений учителя, за исключением случаев, когда бог дарует способность особого одарения». Мюриды буквально ежедневно исповедовались в своих грехах перед мюршидами и совершали всевозможные духовные упражнения — «зикр» (например, многократное повторение фразы — «Нет Бога, кроме Бога» — «Ла Иллах ил Аллах») для полного самоотречения. Для достижения мистического экстаза суфии собираются на сема — собрания, на которых в сопровождении ритмической музыки слушают певца или чтеца которые поют или читают гимны, газели суфийского или любовного содержания, совершают определенные повторяющиеся движения или танцуют. Иногда для достижения экстаза употреблялись напитки. Вполне возможно, что сохранившиеся до конца XIX века азербайджанские застольные фразы «Аллахверди» («Бог дал») и ответное «Йахши йол» («Счастливого пути») были взяты из суфийской практики. Выпив, суфий отправлялся на встречу с богом, и ему желают счастливого пути. Джелаладдин Руми, великий персидский поэт и суфий, так разъясняет цель и сущность семы: «Дервиши впадают в экстаз, чтобы взрастить желание и жажду к богу, приумножить любовь к богу, приумножить любовь к вере, потустороннему миру, развеять любовь в сердцах своих к миру сему, стремясь сделать его чужим для сердца».

Отличительные особенности

    * Проповедь бедности — факр
    * Утверждение призрачности (аш-шабах) окружающего мира.
    * Отказ от мирского, отшельничество — зухд
    * Экстатические обряды (сама) — «танцы дервишей» (кружение с бесчисленным поминанием имени Аллаха — зикр).
    * Безмолвная молитва — таффакур.
    * Полагание на волю Аллаха — таввакуль.
    * Аллегорическое толкование Корана — та’виль.


Источник http://ru.wikipedia.org

О суфизме Sun, 15 Mar 2009 06:59:13 +0000
Суфизм (Рамачарака) http://fway.org/sufism-44/54-2009-02-24-18-13-54/243-2009-03-08-08-51-10.html СУФИЗМ

Под именем "суфизм" следует понимать философскую и религиозную систему многочисленных мистиков, приютившихся под сенью магометанской религии, которой в делах мирских они обязаны подчиняться; среди самих магометан они являются "чужим народом". Суфии встречаются в Турции, Аравии, Египте и, главным образом, в Персии. В Индии они вовсе неизвестны, и встретить там их можно лишь случайно, хотя суфизм представляет собой прямой отпрыск индийской философии в толковании веданты и с культом Бхакти. Справедливость поэтому требует, чтобы мы включили его в наш обзор философских систем и религий Индии. Подобно тому как буддизм, почти исчезнувший в Индии, сохранившийся лишь на дальнем ее севере и в Бирме с ее окрестностями, а преимущественно насчитывающей своих последователей в чужих странах, рассматривается однако нами как учение индийское, по причине своего индийского происхождения, так и суфизм относим к Индии, хотя в ее пределах суфиев очень мало и последователи его ютятся в Персии и в других мусульманских странах. Без Индии не было бы суфизма; – без индийских учений суфии были бы правоверными магометанами. Ознакомившись с доктринами суфиев, читатель согласится с нами, что происхождение их должно быть отнесено к веданте и к бхакти-йоге; в этом мы легко убедимся.

Слово "суфи" происходит из персидского слова "суф" (арабского корня) и значит "шерсть". Связь между значением этих слов становится очевидной, если припомнить, что древние суфии сбрасывали с себя драгоценные, роскошные, шелковые платья и носили простую одежду из грубой, некрашеной шерсти, которая составляла простейший и самый дешевый в стране материал, соответствующий дешевой бумажной ткани, носимой индийскими аскетами. Эти люди прослыли под именем "шерстников", а из слова "суф", означающего шерсть, возникли термины "суфии" и "суфизм". За отсутствием исторических данных трудно определить время происхождение суфизма; а потому мы вынуждены ограничиться одними догадками и легендами. Сами суфии считают, что культ их существует несколько тысяч лет, так как у них говорится: "Семя суфизма было посеяно во времена Адама; пустило ростки во времена Ноя, расцвело при Аврааме, стал развиваться плод при Христе, и получилось чистое вино при Магомете". Поговорка эта существует однако наряду с другими подобными, свойственными магометанам, которым так мила эта характерная, цветистая речь. Лучшие авторитеты признают, что суфизм возник в первые века христианской эры.

Слово суфизм упоминается впервые в связи с неким Абу Хашимом, жизнь и учение которого относятся к 750 году по Р. X. Спустя полвека секта эта выдвинулась в Персии, где ее учение сильно распространилось под влиянием Абул Сайда, Абул Каира, Дул-Нун-ал-Мизри и других религиозных вождей. Многие крупные авторитеты находят следы учения уже в эпоху самого Магомета, утверждая, что существуют исторические доказательства тому, будто Али, любимый ученик пророка, был суфием и действительно основал эту секту в тесном кругу поклонников новой религии. Вместе с тем многочисленные обрывки легенд заставляют думать, что учения суфизма существовали в странах, завоеванных Магометом, еще задолго до его возвеличения. Они были внесены туда странствующими ведантистами из Индии, тайные учения которых были усвоены мистически настроенными последователями Магомета, не желавшими отказаться от своей излюбленной философии, несмотря на приверженность к учениям нового пророка. Во всяком случае несомненно, что Магомет не принимал никакого участия в поддерживании зародыша мистицизма, а был его противником и выступал против него в своем учении.

Несмотря на многие кажущиеся различия между современными доктринами суфиев и доктринами веданты, все же исследователь, хорошо знакомый с ними обеими, найдет в них много сходства и легко примирит противоречия. Оба эти учения признают Единую Реальность, определяя ее словами "Все, что Есть", хотя концепция веданты более метафизична и отвлеченна в своей идее о Том, не имеющем ни атрибутов, ни качеств. Для суфиев же Единое представляется Богом живым, личным и даже теплым. Но это является лишь результатом различия темпераментов, воспитания и среды обоих народовиндийского и персидского; а еще более объясняется влиянием особых форм "йоги", предпочитаемых каждой из обеих школ. Ведантисты предпочитают йогу мудрости – джняна-йогу, а суфии упорно и страстно придерживаются йоги любви бхакти-йоги. Различие же в учениях между индийской бхакти-йогой и персидским суфизмом весьма незначительно. Для тех и других любовь к Богу есть лучший путь достижения. Мокша или нирвана индусов почти тожественна с идеей "Единения с Богом" по суфизму. Подобно тому как индийский йог имеет свое состояние самадхи, или экстаз духовного сознания, так и суфизм имеет свое состояние экстаза в "созерцании возлюбленного". Эти два вида экстаза по природе своей тожественны и представляют собою общеизвестные состояния мистического просветления. Йоги оказывают своим учителям "гуру", такое же почитание, как и суфии своим учителям "пирс". В обоих случаях применяются те же методы посвящения новообращенных в эзотерические мистерии. Некоторые исследователи указывали на сходство между неоплатониками и суфиями, утверждая, что последние заимствовали свои учения у первых. Но если вспомнить, что сами неоплатоники заимствовали основы своего миросозерцания у индусов, то сходство между греческими и персидскими последователями их становится понятным. Несомненно, что впоследствии суфизм подвергся влиянию теорий, исходящих из всевозможных источников, но прямое происхождение его из индийских учений неоспоримо.

Великие учителя суфиев жили в начале магометанской эры. Авторитеты приводят в качестве великих учителей следующие имена: Дун-Нун (859 по Р.X.), Сирри-Сагвайт (867 по Р.X.), Юнайд (910 по Р.X.), Ал-Наллай (980 по Р.X.), Газали (1111 по Р.X.), Джалал-уд-дин-Руми (1273 по Р.X.). Среди великих поэтов, переложивших на стихи учения суфиев, надо упомянуть Омара Хайяма, Низами, Фарид-уд-дин-Аттара, Саади, Шамзи, Хафиза, Анвари, Джами и Гатифи. Суфизм процветал в эпоху деятельности древних мудрецов и поэтов, но около шестнадцатого столетия он стал поддаваться подавляющему влиянию ортодоксальной магометанской церкви, и наступил упадок, после чего секта никогда уже вполне не оправилась. Но хотя она и претерпела много превратностей в смысле упадка популярности и уменьшения количества ее последователей, недавнее прошлое опять вдохнуло в нее новую жизнь. Эта секта привлекла к себе многих образованных и развитых людей Востока, которым ее мистицизм оказался сродни. За последнее пятидесятилетие суфизм пробил себе дорогу среди образованных персов и турок, а также привился в некоторых кругах в Египте и в Аравии. Пропаганда велась однако тайно, и имелось в виду скорее основание тайного общества, чем установление культа и религиозных обрядов. К секте пристали некоторые европейцы и американцы, преимущественно те, которые умели читать между строк "Рубаи" Омара Хайяма и усматривали мистицизм за кажущимися, в толковании Фитцджеральда, материалистическими тенденциями. Принято считать, что толкование Фитцджеральда содержит больше собственных его измышлений, чем идей Омара, тем не менее, мы скоро увидим, что, владея ключом, легко различить в нем мистическое учение.

В Персии, Египте, Аравии и Турции злоупотребляли словом "суфий" столько же, как словом "йог" в Индии. Оба слова первоначально означали "мудрец" и духовный отец. Между тем как в Индии европейцы и многие индусы применяли термин "йог" к толпе невежественных факиров, стоящих на очень низком умственном, духовном и общественном уровне, термин "суфий" в свою очередь применялся к нищим, дервишам, юродивым и фокусникам, наводняющим магометанские земли. Существует громадное различие между индийским факиром и действительным "йогом"; и такое же громадное различие между персидским, египетским, арабским, или турецким факиром или дервишем и настоящим "суфием". Однажды древний писатель суфиев сказал: "Тот, кто отрекается от мира, есть суфий; от кого мир отрекается, тот нищий". Итак, по отношению к суфиям мы должны просить читателя распознавать истину от лжи, подобно тому как мы просили поступать по отношению к йогам, пока читатель не освоился с предметом.

Переходя к философии суфиев, необходимо отметить, что их первоначальные учения не вникали в метафизические, или философские тонкости, а удовлетворялись признанием единства Реальности, ее вездесущности и постоянства. Кроме всеобъемлемости и единства Бога ими сознавалась возможность единения с Ним через любовь и благочестие. Остальные детали доктрины развивались по мере того, как секта росла и возрастали философские запросы. Выраженное вкратце учение утверждало, что Бог есть высшее Благо; что Он Источник всех вещей; что Он существует сам собой и никем не создан. Вселенная создана путем отражения или эманации божественного Бытия, почему Бог присутствует во всей природе и проникает ее всю. Материя лишь явление, временное и изменчивое, нечто вроде призрачного экрана, на котором Бог проявил свою вселенную. Душа может подняться к своему источнику и, в конце концов, погрузиться в него путем экстаза, созерцания и размышления о Всеблагом. Возвращаясь к Источнику, ко Всеблагому, душа должна подвергнуться многим воплощениям, поднимаясь все выше и выше. В этом заключалась сущность учений, а сущность этой сущности сводилась к тому, что Бог обитает в человеке, – что во внутренней природе человека заключается божественная искра и что внутреннее божество, или дух, представляет собою истинное "Я" человека. Несомненно, такая идея близко родственна веданте, даже родственна ее внутренним учениям. И мы уверены, что, прочитав соответственный параграф, каждый ученик наших йогов признает суфия за своего брата.

Немало любопытных легенд связано с проповедью учения древними суфиями, а также с крайностями, к которым, вполне естественно, приводило их новое учение. Оно не преминуло вызвать сопротивление в народе, всегда считавшего божество очень далеким от человечества. Некоторые из примеров тому могут показаться интересными, поэтому приведем их. Среди древних суфиев пользовалась большой известностью женщина по имени Рабия ал Адавийя, слывшая еще под кличкою Рабии из Басры. Однажды Рабию спросили, ненавидит ли она дьявола (разумеется, дьявола правоверной магометанской церкви). На это она ответила: "Нет, нисколько... Любовь моя к Богу заполняет весь мои ум, все мое время, так что у меня нет ни времени, ни места для ненависти к кому бы то ни было, даже к дьяволу". Когда ее спросили, почему она не выходит замуж, она ответила: "Я уже сочеталась с Господом моим узами божественного брака. Я не свободна, потому что не супруга ли я Господа моего и не должна ли я быть Ему верна?" Рабия имела большое влияние на древнюю секту суфиев до самой своей смерти, последовавшей в Иерусалиме в 753 г. по Р.X.

О другом из числа святых или мудрецов древних суфиев, по имени Баязид, рассказывают следующее: Однажды старик мудрец впал в состояние экстаза, в котором достиг космического сознания, единства с божеством, самадхи, просветления, все равно как бы люди ни называли это удивительное состояние. Очнувшись от него и находясь все еще под чарами своего видения единства с божеством, он громко закричал своим ученикам: "Слушайте! Я сам всемогущий Бог. Нет иного Бога кроме меня!" Ученики его были страшно смущены и, когда их учитель совершенно пришел в себя, они сказали ему, какое он произнес богохульство. Баязид ответил: "О, горе мне! Если я еще раз произнесу богохульство, убейте меня немедленно". И ученики наточили ножи для исполнения того, что они считали своей священной обязанностью. Когда учитель вновь пришел в состояние самадхи и воскликнул громко: "Под моим платьем – не кто иной как Бог! – почему же ищете вы его на небесах, или на земле?" Объятые ужасом ученики, послушные приказание учителя, вонзили в его тело острие своих ножей. Но, заключает легенда, "ножи обратились на них самих, и они погибли, потому что подняли руки на божественный Дух, пребывавший в учителе и вдохновивший его речь". Тогда Баязид пояснил остальным ученикам, что личность его исчезла во время экстаза и что он видел, что образ его был лишь "зеркалом, слабо отражавшим образ Божий". Когда ученики хотели ударить его своими ножами, они увидели лишь зеркало, отражавшее их собственные лица (так как Бога они не увидели, а Баязид исчез), и потому-то их ножи обратились на них самих.

Многие древние суфии впадали в заблуждение, которым увлекались в наше время многие европейские ученые метафизики. Оно заключается в великом безумии, называющем отражение именем Того, кто его производит, и выражающемся в грубом, резком возгласе: "Я – Бог!" Мы находим тому примеры во многих древних легендах секты, в особенности, когда доктрина об обитающем в нас духе проводилась до крайних ее возможностей. Тогда различие между реальностью и отражением стиралось, и по терминологии суфиев "Возлюбленный и любящий становились Единым". Некто Мансур-ал-Халлай прославился возгласами "Я – Бог", которые едва не вызвали раскол в секте. Соперником его в этом учении был некий Акбар, скромно удержавшийся от провозглашения себя богом, но зато внушивший так поступать своим последователям, почему один из его учеников певал восторженно: "Кто видит Акбара, видит Бога".

Правоверные магометане однажды распяли Ал-Халлая. Он страдал на кресте в течение четырех дней, на обоих берегах реки Тигр. Страдания свои он переносил с благородным мужеством и говорил: "Он дал мне пить из своей собственной чаши, таково гостеприимство". И еще: "Я получаю только то, что мое, потому что, будучи Богом, я никогда ни на один момент не находил разницы между страданием и удовольствием". Характерны еще следующие его слова: "Путь к Богу – это всего два шага: один из этого мира, и один из следующего мира. И вот вы уже с Богом". Согласно легендам он не умер на кресте, а был освобожден после четырехдневного распятия. Затем он прожил еще десять лет и, в конце концов, умер, побитый каменьями. Легенда прибавляет, что, умирая, он написал пальцем и своей собственной кровью на камнях эти слова: "Я – Бог". Но все это примеры крайностей мысли, которых секта суфиев в общем не придерживалась. Напротив, она рассматривала душу каждого человека как зеркало, отражающее образ божий, который и составляет дух каждого человека, образуя его истинное Я. Большая разница усматривается между идеей проникающего духа, присутствующего божества, и идеей – "Я – Бог".

Для западных умов одну из самых озадачивающих сторон учения суфиев представляет символизм их писателей и тот факт, что их многие священные писания кажутся лишь сладострастными вакхическими рапсодиями. В них постоянно говорится о "винограде" и о "виноградной лозе", о "красном вине и винной чаше"; а также они переполнены восхвалениями "возлюбленной девы", "возлюбленного", "объятий любви", "брачного ложа" и многих иных представлений и образов, которые в уме европейца связаны с предметами, весьма отдаленными от религии и благочестия. Но кто владеет ключом к этим писаниям и знает, подобно персам, что следует искать в них двоякий смысл, помимо пяти мистических значений, которые считаются необходимыми для всякой мистической поэзии, тот может их понять.

Причиной такого своеобразного стиля является с одной стороны свойственное восточному уму богатство образов, чуждое Западу; с другой стороны суфии были вынуждены скрывать внутренний смысл своих сочинений под видом общепринятых поэтических сюжетов. Окруженные со всех сторон невежественными, фанатическими, правоверными магометанами, суфии были вынуждены прибегать к этому своеобразному символизму. Персы, а в особенности мистики-суфии, непременно требуют "завесы" над внешним, простым смыслом стихов. Завесу эту должны срывать избранники, дабы узреть красоты, скрытые за ней. Простой человек ничего не видит кроме размалеванного покрывала, покрытого грубыми, чувственными образами. Кто способен понять, кто хочет видеть истину за завесой, тот смело ее срывает.

Символизм этот основан на восторженном признании Бога внутри нас, на присутствии обитающего в нас Духа. Согласно с этим "объятие" означает восторг сознательного единения с божеством; "бракосочетание" – это начало познавания; "вино" – это мистические учения суфиев; "лоза" и "виноград" – это источник вина, то есть сам "суфизм". "Таверна" – это храм, или тайное "место обучения" суфиев; "возлюбленный" – это символ, означающей "Всеблагий", или Бог; "любовником" всегда называется суфий, созерцающий Возлюбленного. Термин "возлюбленная дева" часто употребляется как символ божества, в смысле предмета страстной любви, "любовника", или "суфия". В том же смысле возлюбленной и любовника применяются выражения "красная роза", любимая "соловьем". Многие западные писатели считают этот символизм слишком напыщенным и не находят в поэзии вдохновенных персидских поэтов ничего, кроме чувственности и вакхического распутства. Но сами суфии знакомы с этим лучше; и действительно, внимательное чтение обнаруживает скрытый смысл – срывает завесу. Прочтите, например, кажущееся распутными стихи "Рубаи", применяя вышеприведенное толкование, и вы убедитесь, что оно согласуется с внутренними учениями:

    "Замкнуты уста Давида. Но на божественном, возвышенном пехлеви кличет розу соловей: вина! вина! вина! вина красного! чтобы зарумянились ее бледные щеки".

    "Пустыня стала бы раем, будь Ты рядом со мной; Ты бы пела в пустыне; Книга стихов под кустами, кувшин вина и хлеб".

    "Вы знаете, друзья, какой славной попойкой отпраздновал я в своем доме вторую мою свадьбу. Я выбросил со своего ложа старый, бесплодный разум, а в жены взял себе дочь вина".

    "Недавно, разверзлись врата таверны, и сквозь сумрак просиял ангельский образ. Он нес сосуд на плече и предложил мне вкусить из него. То был – виноград!"

    "Виноград, который своей абсолютной логикой может опровергнуть семьдесят две спорящие секты. Это высший алхимик, в одно мгновение превращающий свинцовый металл жизни в золото".

    "И пусть вино изменило мне, и стоило мне моей почетной одежды. Все же я часто задаюсь вопросом, покупают ли виноторговцы что-либо наполовину столь ценное, как то, что они продают".

    "Еще утренняя заря не занялась, как мне послышался голос из таверны: коль скоро храм внутри уже готов, то что же дремлет вне храма сонный поклонник?"

    "Приди, наполни чашу и брось в огонь весны свою зимнюю одежду раскаяния. Недолго порхать птице времени; вот уже расправила крылья и летит".

Но довольно об Омаре и его вине, таверне, супруге и розах; – в каком новом свете они нам кажутся, когда имеем к ним ключ! Сколь многие из нас сойдутся с ним в восхвалении "вина", опьяняющего душу невыразимым блаженством! Как живо напоминает древний суфий, Омар, Спинозу, которого называли "опьяненный божеством философ"! Как близок суфий к исступленному индийскому бхакти-йогу, исполненному духовным вином и наполняющему воздух восторженными кликами: "О, возлюбленный, возлюбленный, Единый мой". Тот, кто думает, что это простая случайность и что древний Омар все же материалист, циник, скептик, старый пьянчуга и распутный эпикуреец, – еще не готов узнать "тайну Омара".

Философия суфизма очень простая. Она идет немногим дальше основных начал, изложенных нами. Суфии не занимаются тонкими метафизическими обсуждениями по вопросу "Как произошла вселенная". Для них довольно знать, что Бог есть – и что Его отражение, или образ, присутствует в них самих. Они считают, что в осознании этой истины заключается знание Того, познавая которое, мы познаем все остальное. Они верят в перевоплощение и имеют некоторые туманные учения о состояниях покоя на небесах и в аду, в промежутках между воплощениями. Но многие из передовых суфиев не обращают большого внимания на эти учения, считая их в лучшем случай толкованиями о низших ступенях существования, стоящих немногим выше или ниже земной жизни. Они полагают, что стремиться стоит к одной только жизни – к единению с Богом. Некоторые из этих передовых мыслителей отзываются в стихах и прозе о высших небесах, своих братьев по вере, как "о деревушках, застроенных лачугами и называемых небесами, в которых мы не замешкаемся долго, а поспешим к обители нашего Возлюбленного, где нас ждет брачный пир и брачное ложе, покрытое тончайшими шелками и ценными украшениями. К чему нам засиживаться в жалких деревушках и лачугах". И еще: "Разве страшен даже самый преисподний ад тому, кто знает, что в конце концов, хотя бы и после многих эонов, он будет в объятиях Возлюбленного. Ад – это только отвратительный кошмар. Проснувшись, любовник увидит, что Возлюбленный нежно смотрит ему в глаза". Конечно, для таких душ не небеса не представляют награды, ни ад – наказания.

Философию суфиев можно выразить в общих чертах так: Бог есть чистое Бытие – необходимо существующее (Вайи-бул-вууд) – абсолютное Благо (Каир-имаз) – абсолютно прекрасное. В своем аспекте абсолютно прекрасного Он пожелал увидеть себя в отражении; пожелал объективировать свою собственную прекрасную природу и бытие, почему божественный образ его пал на зеркало "не-бытия" (адам). Отражение, таким образом, оказалось причиной феноменального мира, или "внешности Бытия" (имкан), раскрывающей божественный образ Создателя, но не принимающей участия в Его субстанциальном Бытии, в действительности являющемся лишь призраком, иллюзией. Человек есть глаз феноменального мира, если он способен видеть Бога как единую и единственную Реальность за явлениями феноменальной вселенной. Понимать иллюзорную природу явлений – это значит быть способным избежать плена мира теней – мировой фантасмагории – и достичь поглощения в божестве (фана филла). Посредством изучения мистических учений (шариат) и следования мистическим путем (тарикат) ученик и искатель Истины достигает своей цели, т.е. видит и сознает Истину (хакикат). Зло считается лишь отрицанием добра, а потому оно не существует в действительности. "В мире нет абсолютного зла; – зло лишь относительно", говорит древний суфий Джалал-уд-дин-Руми.

Суфизм почти не включает никаких теорий или догматов. Он сводится к утверждению о существовании Господа и о пребывании в душе Духа. Кроме того, он поучает как утвердиться на пути, ведущем в рай. Все его стремление направлено к единению с Богом и распадается на две стадии, а именно, (1) исследование этого единения в сознании в течение земной жизни посредством духовного осознания, экстаза или просветления и (2) окончательное и полное единение с Богом, когда индивидуальный дух возвращается в лоно великого океана Духа и теряется в Едином, или, как говорят буддисты, "капля росы соскальзывает в сияющее море". Первая стадия напоминает индийское самадхи, высшую фазу приближения к нирване; вторая же стадия близка к буддийской паранирване, или полному поглощению. Для суфия существуют только две известные истины – (1) Единое и (2) Путь к Единому. Первую называют "ахад", вторую "тарикат".

Первая истина (ахад) заключается в том, что мы уже устанавливали, т.е. что реально существует один только Бог; что все остальное обман и иллюзия, не истина, фантасмагория, театр марионеток, "Хозяин" которого приводит его в действие, пока ему это нравится. Бог создал вселенную в качестве подвижного балагана, потому что: "Я был скрытым сокровищем и пожелал быть известным; и вот я создал мир, чтобы мог быть известным и знать, что я известен". Бог не только единственное абсолютное Бытие, но и абсолютная Истина, абсолютная Любовь и абсолютная Красота. Вторая истина (тарикат) или путь к Единому сходна с индийскими учениями по этому предмету. Под руководством своего "пира", учителя, или гуру, ученик подымается по ступеням лестницы Бога, удаляя от себя материальные помыслы, желания, вкусы и привязанности, – освобождаясь от иллюзии, – возрождаясь и очищаясь посредством набожности, созерцания, размышления, чистой мысли и праведной жизни. Суфии усвоили много мистических обрядов, свойственных индусам, Древней Греции и некоторым современным западным культам и мистическим орденам. Сюда относятся танцы, ритмические и грациозные телодвижения, сопровождаемые пением, а также "молчание", во время которого душа может наслаждаться мистическим общением с высшими плоскостями бытия. Часты экстатические состояния, причем высшим последователям секты иногда бывает доступно космическое сознание.

Суфии полагают, что человек есть Бог в миниатюре, поскольку его тело есть миниатюра вселенной. Отсюда вытекает утверждение авторитетов, будто суфизм учит, что человек в одно и то же время и микротеос, и микрокосмос. Они считают, что существует пять плоскостей бытия, а именно, (1) абсолютно невидимое, (2) относительно невидимое, (3) плоскость подобий, (4) плоскость видимости и (5) плоскость ниже видимости. Плоскости эти иногда грубо различаются как три плоскости: невидимая, промежуточная и видимая. Необразованные и простые последователи развитых учителей говорят о двух лишь плоскостях, видимой и невидимой, так что, похоже, существуют и эзотерическое, и экзотерическое учение об этих плоскостях. Но это еще не все. Наиболее посвященные говорят о плоскости, лежащей гораздо выше даже абсолютно невидимой. Они говорят, что плоскость эта недосягаема ни для слов, ни для мысли. Один ученый сравнивает ее с "беспространственными эмпиреями" Данте. Дух, или, как некоторые говорят, "душа", считается бессмертной и предсуществующей в том смысле, что прежде, чем начать цикл воплощений, она пребывала на лоне божества. Она сохранила память о прежнем блаженном состоянии, – так как свойственная ей оценка красоты объясняется смутным воспоминанием красоты духовного существования в Едином. Вселенная, как мы уже говорили, представляется панорамой фантасмагорий, где сцены постоянно меняются, а актеры появляются, играют свою роль и сходят со сцены. Дух человека – это эманация божества, а его тело лишь случайный покров, созданный в целях показного мира и, следовательно, ценный лишь как принадлежность комедии. Судьба и рок – вот директивы божественного Хозяина сцены; – божественной цели и воли нельзя ни избежать, ни ослушаться. Но дух всегда тоскует по родине, томится и мечтает вновь соединиться с Возлюбленным. Подобно Авиценне, поэт суфиев воспел тоскующую душу, ищущую Возлюбленного:

    Вот она, брошенная среди придорожных столбов и развалин зданий этого благословенного мира. Она рыдает, вспоминая свою родину и тогдашний мир и покой. Слезы беспрерывно текут из ее глаз, и с жалобным воплем она вспоминает о тех следах ее дома, какие ураган после себя оставил.

Итак, строго говоря, суфизм есть философия Единства Всебожия, в самом точном смысле этого слова. Суфизм же как религия есть религия любви к Богу, в самом строгом смысле этого слова. Даже самые радикальные и передовые ведантисты не могут представить себе более абсолютного божества, чем суфии. Даже снедаемые любовью индийские бхакти-йоги не могут претендовать на большую "божественную влюбленность", чем суфии. А потому суфизм представляет собой любовь к Богу в самой деятельной ее форме. Рассмотрим же эту любовь к Богу и ее выражение у суфиев, в словах и в действии, а также в связи с индийской бхакти-йогой. Западным умам трудно понять восточные представления и выражения "любви к Богу", многочисленные указания на которую мы находим в индийских и персидских поэмах, гимнах и сказаниях. Западный ум признает спокойное и сдержанное выражение любви создания к Создателю, которое редко выходит за пределы спокойного, сосредоточенного выражения детской любви к отцу. В некоторых случаях выражение любви к Христу и Спасителю сопровождается большим пылом и чувством, и, в связи с этим, термины вроде "Возлюбленный" нередки. Некоторые западные религиозные авторы в поэтической форме намекали, что отношение Создателя к созданию похоже на любовь матери к младенцу. Но даже такие примеры редки. Правда, что, при возбуждении, страстности и горячности возрождения старых времен, мы часто слышали восторженные и страстные выражения любви к Богу, которые по временам несколько приближались к восточным формам выражения. Но даже эти чрезвычайные проявления чувств как будто уже вымирают.

Совершенно иначе на Востоке. Горячая поэтическая природа восточных народов проявляется в употреблении самых жгучих терминов в излияниях нежной любви по отношению к божеству. Там, на взгляд, западного человека, самые сумасбродные формы выражения родства с божеством практикуются совершенно свободно. Индийские бхакти-йоги – а большинство последователей религиозных вероисповеданий признают этот вид йоги – делают из выражения этой любви к Богу один из главных религиозных обрядов и обязанностей. Со всех сторон слышатся голоса правоверных, возбужденные молитвой и хвалой божества, причем самые нежные титулы в общем ходу. Индийские Кришна-Вайшнава бхакти часто обращаются к Господу, называя Его: "возлюбленный милочка, сердечко мое, сокровище, свет сердца моего, прекрасный, Бытие восторженного блаженства" и т. п. Некоторые находят соответственным созерцать Господа под аспектом материнской любви (что на Востоке встречается). Такие богомольцы обращаются с молитвой к "блаженной божественной матери", ссылаясь на ее "божественные груди, вечно вскармливающие младенца", и т. д. Известны примеры, когда индийских женщин, – для которых представление о величайшей любви совмещается с любовью матери к своему ребенку, – нередко можно было встретить перед образом младенца Кришны. Они обращаются к божеству с такими словами: "О, возлюбленный младенец, – любимое дитя мое, – ты, кого я всегда и вечно буду вскармливать грудью моей", и т. д. Западные путешественники по Индии, ознакомившись с переводами некоторых религиозных молитв и экстатических обращений к божеству, немало смущаются выражениями страстной нежности, обычно применяемыми в случаях интенсивной любви между мужчиной и женщиной. Для восточного человека Бог не только отец, но еще и мать, и брат, и сестра, и дитя, и друг, и муж, и жена, и любовница, и любовник. Одним словом, в его глазах Господь доступен для всякого чистого, достойного уважения чувства любви и нежности и отвечает на них любовью. Для восточных людей все чистые человеческие любовные отношения находят трансцендентальное соответствие в любви божественной, и они не колеблются предлагать Господу и просить у Него даровать им любовь. На Западе такая идея свойственна лишь религиозной поэзии, и даже там существуют лишь сдержанные на нее намеки; на Востоке же она выражается вполне свободно и без всяких ограничений. Европеец, изучающий восточный религии, должен знать это, чтобы не растеряться при ознакомлении с восточными формами мышления и с проявлением религиозного чувства.

Вышесказанное особенно верно по отношению к персидским поэтам суфиям. Персидские суфии, еще более пылкие и несдержанные, чем индийские бхакти, выражают свою любовь к Единому в поэмах, заключающих в себе (согласно с традициями страны и культа) "внутренний и скрытый смысл". За страстной поэмой к "возлюбленной деве" кроется нежное чувство суфия к Единому. Подобно тому как за "вином, вином, вином!" Омара Хайяма проявляются доктрины и мысли суфия, так у других персидских поэтов "любовь к Единому" проявляется за "любовью к блестящеглазой деве", за "садом роз" и за "соловьем и розою" – в эротических персидских любовных песнях. Многие западные писатели сомневаются в этом и смеются над попыткой видеть, божественный экстаз между строками жгучих, любовных стансов персидских поэтов. Но все, изучавшие персидскую литературу вместе с философией и религией персидских суфиев, согласны с вышеизложенными фактами. Поэмы суфиев, неверно понятые, могут, конечно, показаться богохульным смешением чувственности и религии. Поэтому едва ли можно упрекать авторов, вроде пастора В. Р. Инга, который утверждает, что "суфии или магометанские мистики совершенно открыто пользуются эротическим языком и являются истинными азиатами в своих попытках придать священный или символический характер потворству своим страстям". Пастор Инг обвиняет также суфиев в самом возмутительном богохульстве. Но его представление о возмутительном богохульстве легко понять, если вспомнить, что он и Эмерсона упрекает в "заигрывании с пантеистическим мистицизмом восточного типа", обвиняя Эмерсона в том, что он в некоторых отношениях напоминает персидских суфиев. Пастору Ингу просто не доставало хрустальных очков сметливости, когда он читал персидские поэмы, – в этом и вся беда.

Позвольте привести вам кое-что из творений этих возмутительно богохульствующих эротических персидских поэтов – этих опьяненных Богом душ, согласно поэтическому изображению их страны, служащему для выражения силы любви ко Всеблагому – Всепрекрасному. Нижеследующие строки взяты из поэм Джалал-уд-дина-Руми, одного из величайших поэтов суфизма:

    "Наш путь ведет к саду роз Единения".
    *  *  *

    "Приди, приди! Ты душа, душа столь любимая, вращающаяся!
    Приди! приди! Ты кедр, верхушка кедра, вращающаяся!
    О, приди! Фонтан света, струясь, брызжет,
    и утренние звезды радостно ликуют, вращаясь!"
    *  *  *

    "Я молчу. Говори ты, душа души моей;
    Жаждая увидеть лик твой, каждый атом оживляется".
    *  *  *

    "О, Ты, который каждое мгновение облегчаешь скорби
    сотен таких же беспомощных, как я.
    Дай молока моему младенцу – сердцу, избавь нас
    от его рыданий.
    От начала веков очаг Твоего сердца – есть Твой град Единения:
    Доколе Ты оставишь в изгнании это затерянное сердце?"
    *  *  *

    "Князь красоты гордо выступает на охоту поутру;
    Пусть наши сердца падут жертвой стрел Его взгляда!
    Что за послания беспрерывно перебегают от Его глаз к моим!
    Пусть глаза мои возликуют и опьянеют от его послания!"
    *  *  *

    "Тело мое подобно луне, тающей от любви;
    Сердце мое как лютня Зуры, – пусть же порвутся его струны!
    Не смотри на ущерб луны, ни на горе Зуры:
    Думай о прелести его любви; да возрастет она в тысячу раз!"
    *  *  *

    "Какая на уме чудная невеста!
    Пусть мир отражением ее лица освежится
    и зарумянится как лица новобрачных!!
    *  *  *

    "Жизнь вечная, мне кажется, есть время Единения
    Потому что, по-моему, там нет места времени.
    Жизнь есть сосуд; Единение – чистый напиток в нем.
    Без тебя какое мне дело до страданий сосуда?"
    *  *  *

    "Покажи мне лик Твой, я жажду сада и цветника из роз.
    Открой уста, мне нужен сахар в изобилии.
    О, Солнце, покажись из-за облаков.
    Я жажду видеть этот лучезарный горячий лик".
    *  *  *

    "Движимые любовью вращаются души,
    Как ручьи, бегущие к великому царю океану.
    Ты солнце мыслей всех людей.
    Поцелуи твои – весенние цветы.
    Заря бледна, тоскуя по любви.
    Месяц в слезах скорбит.
    Ты роза и для Тебя, глубоко вздыхая, поют соловьи".
    *  *  *

    "Становясь Всем во Всем, я ясно теперь во Всем вижу Бога;
    И сознаю, что от порыва к Единению взлетает крик любви".
    *  *  *

    "В эту его брачную ночь, в присутствии невесты,
    Чистая его душа стремилась поцеловать ее руки.
    Любовь и госпожа укрыты и скрыты.
    Я не ошибусь, назвав его "невестой"".
    *  *  *

    "Секта любовников отлична от всех других.
    Любовники исповедуют свою собственную религию и веру.
    Какая в том беда, что на рубине нет клейма?
    Любовь бесстрашна посреди моря страхов".
    *  *  *

    "Любовь души одна на всю жизнь и к одному живому".
    *  *  *

    "Вечная жизнь достигается крайним забвением
    своей собственной жизни.
    Когда Бог объявляется его страстному любовнику,
    любовник поглощается в Нем.
    И от него не остается даже одного волоска.
    Истинные любовники подобны теням,
    а когда светит солнце в зените,
    Тени исчезают.
    Тот истинный любовник, кому Бог говорит: "Я твой, а ты Мой!""
    *  *  *

    "Кто достиг Единения с Богом, не нуждается в посредниках".
    *  *  *

    "Земные формы – лишь тени солнца Истины –
    колыбель для младенцев, но слишком тесная колыбель
    для тех, кто дорос до духовной зрелости".
    *  *  *

    "Благодаря Твоей милости, я не свожу
    влюбленного взора с вечности".

Поэт, из стихов которого мы позаимствовали вышеприведенные выдержки, когда еще был очень молодым человеком, однажды посоветовал петь и плясать на похоронах друга. На упреки пораженных ужасом и негодующих присутствующих, он ответил: "Не уместно ли радоваться, благодарить и плясать, когда дух человеческий после многих лет пленения в клетке и темнице тела освобождается наконец и летит к тому Источнику, откуда прибыл?"

Джами, другой поэт суфиев, так воспел божественную любовь:

    "Созерцал, смотрел столь пристально, пока сам не стал той, которую созерцал. Нет уже ни ее, ни меня, а лишь одно слитное нераздельное Бытие. Все, что не едино, должно страдать вследствие печали разлуки".

    "Кто входит в град любви, находит в нем помещение только для Одного и только в Единстве, в Единении".

Омар Хайям, поэма которого "Рубаи" хорошо известна на Западе благодаря переводу Фитцджеральда, много говорил о любви, возлюбленном и любовнике. Но кроме нескольких стихов, приведенных нами в начала этого чтения, Фитцджеральд дает нам мало характерного по этому предмету. Главных мест он не перевел и не использовал, отдавая, по-видимому, предпочтение образным символам "вина". Однако Фитцджеральд все же включил строки, указывающие, что древний Омар понимал доктрину и преподавал философию. Следующие выдержки удостоверяют в этом:

    Одни мечтают о мирской славе;
    Другие вздыхают об обещанном пророками рае.
    Ах, бери наличность и не заботься о кредите,
    Не обращай также внимания на отдаленный гул барабана.

(В приведенном четверостишии Омар оценивает одинаково и земное и небесное блаженства, так как оба они преходящи. Он приглашает лишь стремиться к осуществлению Единения с Богом, оставляя без внимания будущие плоскости и состояния, которые представляют собой лишь новые виды преходящего, непостоянного).

    "В этот мир, не зная ни "почему", ни "откуда",
    Мы, подобно воде, волей-неволей вливаемся.
    И из этого мира, подобно ветру в пустыне,
    Не зная "куда", против нашей воли, скрываемся".

    Гонят нас сюда, не спрашивая "откуда"?
    И, не осведомляя "куда", торопят вон отсюда!
    О, не одну чашу нужно этого запретного вина
    Чтобы потопить воспоминание о такой дерзости!"
    *  *  *

    "Тогда то, что от Тебя во мне, нечто действующее
    За завесой, стало искать
    Света во мраке и я услышал,
    Как бы извне, – "Мое в тебе ослепло".
    *  *  *

    "Тюльпан, для утренней услады
    Небесным даром винограда, подымается над землей;
    Поступай и ты так же, пока не опрокинешь небо
    На землю – как опорожненную чашу.

    Не смущайся впредь ни человеческим, ни божественным,
    Предоставь заботы о завтрашнем дне ветрам.
    И запусти свои пальцы в локоны
    Стройного как кедр, чудного винограда.

    И если вино, которое пьешь, и губы, которые прижимаешь,
    Кончают тем, чем все начинается и все замыкается – т.е. "да".
    Думай, что ты сегодня то, чем был вчера
    И что завтра ты не уменьшишься.

    Когда же ангел более темного напитка,
    Наконец встретит тебя на берегу реки
    И, предлагая тебе чашу, пригласит твою душу
    Опорожнить ее – ты не задрожишь".
    *  *  *

    "Не бойся, будто жизнь, покончив счеты
    С твоим и моим существованием, уже не даст подобных нам.
    Вечный Саки из своей трубки пустил миллионы пузырей
    Таких, как ты и я, – и будет пускать".
    *  *  *

    "Его тайное присутствие, пробегая как ртуть по венам вселенной,
    Избегает всех наших страданий.
    Принимая различные образы, все изменяется
    И погибает. – Он один остается".

    "Момент угадан, – затем назад за загородку,
    В область мрака по окончании драмы,
    Которую для развлечения в Вечности,
    Он сам придумывает, ставит и ею любуется".
    *  *  *

    "Мы не что иное, как подвижный ряд
    Волшебных теней, стройные образы, скользящие
    Вокруг солнца – этого фонаря, зажженного
    В полночь Хозяином представления.

    Мы лишь беспомощные игрушки, которыми Он играет
    На шахматной доске дней и ночей.
    Туда и сюда он движет нами и бьет, и убивает;
    И кладет по одиночке обратно в свой чулан.

    Мячик вовсе не спрашивает – да или нет;
    Туда, сюда он мчится, куда швырнет его игрок.
    И Тот, кто кинул тебя в пространство,
    Он знает обо всем – Он знает, Он знает!"
    *  *  *

    "А я знаю вот что: загорится ли во мне
    Истинный свет любви, или гнев меня снедает,
    Одна вспышка огня, захваченная в таверне,
    Лучше совершенно потерянной во храме".

Эти стихи дают представление о древнем Омаре, в котором так тесно переплелись и любовь, и печаль. Надежда и вера в рок, как близнецы, поделили его душу. Недоверие к философским умозрениям всегда побуждало его искать вино учения суфиев, которое приводит к опьянению божеством. Жизнь для него была лишь "игрой, которую Он разыгрывает на шахматной доске дней и ночей". Освобождение исходит только от "винограда, винограда!"

Мы заглянули в пропитанную благоуханием цветов страну персидского суфизма. Мы надеемся, что цветы, сорванные в саду роз, не завянут за время пути к вам, читатель. Мы надеемся, что тернии ствола не помешают вам увидеть красоту цветка. Пусть до вас достигнут и соловьиные трели.

Мы не будем указывать ни на точки соприкосновения, ни на разногласия между учениями суфиев и внутренними учениями философии йогов. Изучив и то и другое, вы легко сделаете это сравнение сами. Вы укажете место, где суфизм вытекает из общей ветви мыслей, и направление, в котором он отклоняется от нашего собственного ствола истины.

Вы будете в состоянии анализировать идею суфиев, отделив их замечательное представление о вечно лучезарном Едином и выражение любви к нему от роковых черт пессимизма, фатализма и веры в "мировой балаган", где все лишь театральная сцена и марионетки на веревочках, который дергает "Хозяин балагана". Вместо этого, вы должны понимать вселенную как постоянно развивающееся проявление Единой Жизни, подчиненной Единой Воле, под руководством Единого Разума и оживленной Единым Духом. Вселенная движется ко все большим и большим высотам и все более чистым выражениям божественной воли, согласно божественным предначертаниям. Ни мы, ни Омар не знаем, в чем заключаются эти предначертания. Мы должны удовлетворяться лишь ответом: "Он знает, Он знает!"
Особое послание (8) йога Рамачараки

На этот месяц мы приглашаем вас прослушать вот эти, привнесенные издалека мелодии, исходящие из арф духовной Истины и наигранные умелыми пальцами индийских мудрецов:

"Истина охватывает все реальное сознание и, охватывая его, объединяет деятеля, дело и свидетеля дела; актера, действие и зрителя; мыслящего, мысль и мыслимое; живущее, жизнь и свидетелей превратностей жизни. Как люстра в театре освещает своими лучами зрителей, актеров, театр и сцену, всех в равной мере и в один момент, и как та же люстра продолжает проливать свой свет, когда все зрители и актеры уже удалились, – таково отношение и Истины ко вселенной".

"Ты не увидишь Видящего твое зрение; ты не услышишь Слышащего твой слух; ты не умыслишь Мыслящего твои мысли; ты не узнаешь Познающего твое знание. Нет, этого не будет, пока ты не превзойдешь все смертное и не дойдешь до знания, что ты – То".

"В тебе – твое реальное Я, Истина, всепроникающая Все; остальное все смертно, обманчиво, ничтожно – не истина. Истина есть невидимый Зритель; неслышный Слушатель; немыслимый Мыслитель; непознаваемый Всезнающий. Вне Истины нет никакого другого Зрителя, нет другого Слушателя, нет другого Мыслителя, нет другого Всезнающего. Истина есть То, твое реальное Я, всегда бессмертное, всегда сущее, вездесущее, всесильное, всезнающее; – все остальное смертно и не реально".

"Познайте вы одно! Познайте все! Все есть Единое; единое есть Все. В начале безначалия было лишь Единое. В конце бесконечности есть лишь Единое. Начало и конец едины и тожественны, и обоих нет. Истина – все то, что есть, что когда-либо было и что когда-либо будет".

"Брахма, Индра, Праджапати и все второстепенные божества, все пять элементов, все, что дышит, движется, или взлетает, или что стоит прочно и недвижно – все это существует посредством мысли, зависит от мысли, пребывает в мысли, -- мысли Единого. Иначе их нет вовсе. – Единое же не зависит ни от чего, ни даже от мысли, потому что все, и сама мысль, исходят от Него".

Вот наше размышление на следующий месяц:

Истина всегда пребывает внутри нас.
Кто осознает эту истину,
становится господином своей Жизни.


Источник http://www.psylib.org.ua/books/ramch01/txt08.htm

О суфизме Sun, 08 Mar 2009 08:50:21 +0000
Суфизм (справка от Владимира Волкова) http://fway.org/sufism-44/54-2009-02-24-18-13-54/242-2009-03-08-08-34-48.html

Суфизм (ат-Тасаввуф) — мистико-аскетическое течение в исламе. Название происходит от арабского слова суф — шерсть, поскольку грубый шерстяной плащ считался обязательным атрибутом аскета-отшельника. Ранних суфиев отличали отрешение от всего мирского (зухд), многократные дополнительные молитвы, бдения и посты, отказ от сотрудничества с властями, культ бедности (факр), эсхатологические и покаянные настроения, безусловное принятие своей земной доли (рида), стойкое перенесение страданий и лишений (сабр). Суфий должен был добывать средства на жизнь либо личным трудом, либо нищенством в соответствии с принципом таваккуль («упование»), который заключался в том, чтобы всецело отрешиться от земных забот, положившись на Бога. Нищенствующим аскетам (которых называли также факирами или дервишами), в частности, подобало собирать милостыню только на один день, ибо запасаться средствами или пищей впрок считалось нарушением этого принципа.

Традиция приписывает аскетические настроения, положившие начало суфизму, уже сподвижникам Мухаммада, однако, по всей видимости, возникновение суфийского учения следует отнести к середине VIII века. В отличие от мутазилитов, пытавшихся обосновать мусульманское вероучение логико-философскими доводами, и традиционалистов, слепо следующих «букве» священных текстов, суфии сосредоточились на анализе движений души человека и внутреннем осознании религиозных истин. Одним из основателей суфизма считается ал-Хасан ал-Басри (642–728) — собиратель хадисов, порицатель омейядских халифов, строгий аскет, создатель «науки» о «сердцах и помыслах», собравший вокруг себя кружок последователей в Басре. На протяжении IX века разработка теории суфизма привела к появлению нескольких школ, наиболее влиятельными из которых стали, помимо басрийской, багдадская и хорасанская.

Суфизм как норма жизни доступен далеко не каждому верующему, и довольно скоро он приобрел эзотерический характер. На этой почве он сблизился с шиитским и исмаилитским эзотеризмом, важнейшим элементом которых была символико-аллегорическая интерпретация коранического текста (тавил), извлечение его «скрытого» смысла, доступного лишь «посвященным». Традиция тавила привела к выработке теософского учения о мироздании и мистическом откровении (кашф), ставшем философским обоснованием суфийской практики. В ходе теософских рассуждений суфийские мыслители ан-Нури (ум. 907) и ал-Харраз (ум. 899) пришли к утверждению, что конечным пунктом «пути к Богу» является не только его лицезрение, но и «растворение» и «пребывание» в Боге души мистика. Такие утверждения, истолкованные как признание возможности субстанционального соединения Бога и человека, вызвали резкую критику со стороны суннитских богословов и послужили причиной преследования суфиев. Подозрительное отношение суннитских властей заставило часть из них отмежевываться от наиболее смелых высказываний своих «несдержанных единомышленников». Такую позицию занял, в частности, багдадский суфий ал-Джунайд, к которому восходит традиция «умеренного» суфизма, противостоящего «экстатическому» суфизму ал-Бистами (проповедовавшего «опьянение» любовью к Богу) и ал-Халладжа (утверждавшего свое полное слияние с Богом и сожженного в 922 году на костре). В X–XI веках популярность суфизма значительно возросла, увеличилось число его сторонников, среди которых оказалось немало богословов, способствовавших своими сочинениями кодификации суфизма и доказательству правомочности существования суфизма в рамках ислама. Большая заслуга в окончательной «легализации» суфизма принадлежит ал-Газали (1058–1111), который признал ценность морально-этических норм и способов постижения смысла веры, выработанных суфиями, а также ключевых элементов суфийской практики, таких как напоминание (зикр) и уединение (халва).

Суфий должен последовательно пройти несколько стадий духовного совершенствования. Этот путь (тарика) мистического познания истины суфий может проделать только под руководством наставника, роль которого чрезвычайно велика. Ученик (мюрид — «ищущий) должен был беспрекословно подчиняться своему учителю (шайху, муршиду). Крупнейших суфийских учителей, прославившихся познаними и благочестием, стали именовать «святыми» (аулийа, ед. ч. — вали) или «божественными полюсами» (актаб, ед. ч. — кутб). Число стадий различно в разных школах, но, как правило, выделяются четыре: 1) шариат—«закон», т. е. «благочестивая» жизнь согласно общим для всех верующих предписаниям мусульманской религии; для суфиев эта стадия рассматривалась только как подготовка к мистическому пути; 2) тарикат — «[мистический] путь», заключающийся в добровольной бедности, отречении от мира и от своей воли; суфий должен всецело подчинить себя воле наставника и под его руководством упражняться в аскетизме и в «духовной жизни» в дервишеской обители или дома; 3) марифат—«[мистическое] познание»; на этой стадии суфий, отрешившийся от чувственных желаний, признавался способным достигать в отдельные моменты экстаза (халь) временного общения — связи (висаль) с «единым» Богом; на этой стадии суфий с разрешения своего шейха сам мог стать муршидом-наставником для новичков; 4) хакикат («истина») — стадия постоянного личного общения с «единым», достигаемая лишь немногими суфиями, способными находиться в состоянии, именуемом фана («исчезновение», «угасание», «гибель»), т. е. подавить в себе личную волю, мирские желания и человеческие свойства (сифат) и таким образом, освободившись от чувственного мира, достигнуть совершенства.

Восхождение по ступеням духовного совершенствования было возможно только путем выполнения особой системы упражнений и ритуалов, в число которых обычно входит тауба («покаяние» — мюрид должен постоянно исповедоваться в своих грехах, в том числе и мысленных, либо перед шайхом, либо записывая их в особую тетрадь), тафаккур («мысленная молитва», внутреннее созерцание), халва («уединение»), саум («пост»). Но наибольшее значение придавалось ритуалу зикра («напоминание») — поминание, прославление имени Бога.

Ритуал зикра предполагал овладение особыми ритмизованными движениями, особыми позами (джалса), методами контроля за дыханием (хабс ан-нафс, хабс-и дам) на выдохе-вдохе с целью концентрации сознания и координирования движений тела с мысленным повторением или произнесением вслух формулы зикра. Различают громкий зикр (зикр джали) и тихий (зикр хафи). Зикр может совершаться в уединении либо совместно с другими членами братства. Цель зикра — вызвать у суфия состояние экстатического транса (ваджд, факд ал-ихсас). Для быстрейшего вхождения в транс, перехода в экстатическое состояние, которое трактовалось как кратковременное непосредственное общение с Богом, был разработан целый ряд технических приемов: многократное повторение имени Бога под музыку (обычно бубен, тамбурин, кларнет), коллективный экстатический танец, пение, смена ритма и частоты дыхания, положения тела.

В XII–XIII веках суфийская интеллектуальная элита разрабатывает доктрины, обосновывавшие мистическую практику как способ постижения тайн бытия, недоступный рациональному знанию и традиционалистской вере. Авторы таких доктрин — ас-Сухраварди ал-Мактул (ум. 1191), Ибн Араби (ум. 1240) и др. — широко использовали религиозно-философское наследие эллинистической и ирано-семитской культуры. Их творчество во многом определило не только развитие суфийской идеологии, но и мусульманской интеллектуальной и духовной культуры в целом. Суфийские концепции получили отражение не только в теоретических трактатах, но и в многочисленных поэтических произведениях. Суфийская символика пронизывает всю персоязычную поэзию (Джалал аддин Руми, Хафиз, Джами, Низами и др.) и в меньшей степени — арабскую (Ибн ал-Фарид, ал-Бусири и др.).

Гибкость и открытость суфизма сделали его крайне неоднородным течением. Уже в XIII веке последователями наиболее почитаемых учителей создаются первые суфийские братства (древнейшие— сухравардийа и кадирийа — возникли в Багдаде). Всего существовало в разное время 12 «материнских» братств и множество их ответвлений. Суфийские братства никогда не были сектами. Суфии признают догматику ортодоксального ислама. Более того, среди братств существуют как суннитские, так и шиитские. Однако суфийское братство отличается от обычной мусульманской общины. Его основные особенности: строгая авторитарность (мюриды беспрекословно подчиняются своим шайхам); разделение членов братства на два разряда — посвященные (внутренний круг) и присоединившиеся (приносящие клятву верности, но участвующие в обрядах от случая к случаю); эзотерический, тайный характер посвящения; наличие культа могил «святых».

Из ныне существующих суфийских братств наиболее влиятельны накшбандийа и кадирийа. Накшбандийа — суфийское братство, возникшее в конце XIV века и названное по имени Баха ад-дина Накшбанда (1318–1389). В накшбандийа не существует единого центра, отрицается аскетизм, все «братья» являются суфиямимирянами. Обряд посвящения происходит после прохождения трехмесячного периода искуса-проверки, во время которого мюрид выполняет самую грязную работу. Члены братства практикуют тихий зикр. Коллективный зикр совершается раз в неделю под руководством шайха поздно вечером после пятой обязательной молитвы. Кадирийа — суфийское братство, получившее название по имени знаменитого ханбалитского проповедника Абд ал-Кадира ал-Джилани (1077–1166), превратившего суфизм в морально-этическое учение, очищенное от экстатических и теософско-спекулятивных элементов.

Кадирийа — самое распространенное из суфийских братств — организационно оформилось к концу XIII века. Мемориальный комплекс при могиле Абд ал-Кадира в Багдаде считается центральной обителью и резиденцией наследственного главы братства. В братстве строго запрещено нищенство, эмблема кадирийа — зеленая роза с тремя рядами лепестков (5–6–7, соответственно означающих: пять столпов ислама, шесть основ веры и семь слов в формуле зикра). Братство кадирийа знаменито ритуалом громкого зикра (в связи с этим на Северном Кавказе их часто именуют «зикристами»). Громкий зикр состоит из трех частей: чтения касиды ал-Барзанджи в прославление Пророка, рецитации обязательных молитв и хорового прославления (мадаих) патрона братства, завершающегося наставлениями членам обители.

Источник www.strana-oz.ru]]>
О суфизме Sun, 08 Mar 2009 08:30:44 +0000
Суфизм как норма жизни http://fway.org/sufism-44/54-2009-02-24-18-13-54/223-2009-02-24-18-14-31.html Суфизм

Одним из течений ислама является суфизм, его название происходит от арабского слова "шерсть" как образо мистико-аскетичного учения и непременного атрибута подвижника. Ранних суфиев отличали отрешение от всего мирского (зухд), многократные дополнительные молитвы, богослужения и посты, отказ от пособничества с властями культ бедности (факр), эсхатологические и покаянные состояния, безусловное принятие своей мирской доли (рида), упрямое перенесение мучений и лишений (сабр).

Большинство дел в своей жизни суфий должен совершать сам, добывая средства на жизнь личным трудом, или нищенством в соответствии с принципом таваккуль ("упование"). Таких называли факирами или дервишами, они должны были полагаться на Бога, не обращая внимания на мирские заботы. В частности, подобало собирать милостыню только на один день, ибо запасаться средствами или пищей впрок считалось нарушением этого принципа. Традиция приписывает монашеские настроения заложившие начало суфизму, уже сподвижникам Мухаммада, зато, по всей видимости формирование суфийского учения следует отнести к середине VIII века.

Суфизм как норма жизни носит несколько тайный характер, т.к. не доступен всем верующим и желающим уверовать. На этой почве он сблизился с шиитским и исмаилитским эзотеризмом, преобладающим компонентом которых была символико иносказательная интерпретация коранического текста (тавил), извлечение его "скрытого" смысла понятного лишь "посвященным". Традиция тавила привела к выработке теософского учения о мироздании и сверхъестественном откровении (кашф), наступившем философским обоснованием суфийской практики.

В ходе антропософских рассуждений суфийские мыслители ан Нури (ум. 907) и ал Харраз (ум. 899) пришли к высказыванию, что окончательным моментом "пути к Богу" является не только его лицезрение, но и "растворение" и "пребывание" в Боге души мистика. такие высказывания, истолкованные как сообщение возможности субстанциального соединения Бога и человека вызвали резкую критику со стороны суннитских богословов и послужили виной преследования суфиев. Недоверчивое отношение суннитских властей заставило часть из них отмежевываться от наиболее смелых утверждений своих "несдержанных единомышленников".

Таковую позицию занял, в частности, багдадский суфий ал Джунайд, к которому восходит традиция "умеренного" суфизма, противоборствующего "экстатическому" суфизму ал Бистами проповедовавшего "опьянение" привязанностью к Богу) и ал Халладжа принимавшего свое полное слияние с Богом и сожженного в 922 году на костре). Большая заслуга в конечной "легализации" суфизма принадлежит ал Газали (1058–1111), который признал значимость душевно этических норм и способов понимания смысла веры, разработанных суфиями, а также стержневых компонентов суфийской практики таких как напоминание (зикр) и уединение (халва).

Суфий должен последовательно пройти несколько стадий религиозного совершенствования. Этот путь (тарика) сверхъестественного изучения истины суфий может проделать только под руководством дидактика, значимость которого необычно велика. Новичок (мюрид — "ищущий) должен был безропотно подчиняться своему преподавателю (шайху, муршиду). величайших суфийских преподавателей, прославившихся познаними и благочестием, стали именовать "святыми" (аулийа, ед. ч. — вали) или "божественными полюсами" (актаб, ед. ч. — кутб).

Число стадий различно в различных школах, но, как правило, выделяются четыре:

1) шариат—"закон", т. е. "благочестивая" жизнь применительно совпадающим для всех верующих предписаниям исламской религии; для суфиев эта стадия рассматривалась только как подготовка к сверхъестественному пути;

2) тарикат — "[мистический] путь", находящийся в произвольной бедности отрешении от мира и от своей воли; суфий должен абсолютно подчинить себя воле дидактика и под его руководством упражняться в аскетизме и в "духовной жизни" в дервишеской обители или дома; 3) марифат—"[мистическое] познание"; на этой стадии суфий, отрешившийся от сексуальных влечений, признавался восприимчивым достигать в отдельные моменты экстаза (халь) скоротечного общения — связи (висаль) с "единым" Богом; на этой стадии суфий с позволения своего шейха сам мог стать муршидом дидактиком для учеников;

4) хакикат ("истина") — стадия безостановочного личного соприкосновения с "единым", достигаемая лишь немногими суфиями, восприимчивыми находиться в положении, именуемом фана ("исчезновение", "угасание", "гибель"), т. е. подавить в себе собственноручную волю, светские влечения и людские качества (сифат) и таким образом, освободившись от чувственного мира достигнуть совершенства.

Восхождение по степеням духовного развития было должно только путем осуществления особой системы заданий и ритуалов, в число которых обычно входит тауба ("покаяние" — мюрид должен неизменно исповедоваться в своих грехах, в том числе и духовных, либо перед шайхом, либо записывая их в особую тетрадь), тафаккур ("мысленная молитва", внутреннее восприятие) халва ("уединение"), саум ("пост"). Но наивысшее значение придавалось ритуалу зикра ("напоминание") — поминание, прославление имени Бога.

Ритуал зикра предполагал занятие особыми ритмизованными движениями особыми позами (джалса), методами контроля за дыханием (хабс ан нафс, хабс и дам) на выдохе вдохе с целью централизации понимания и сопряжения движений тела с духовным повторением или произнесением вслух формулы зикра. Различают громкий зикр (зикр джали) и тихий (зикр хафи). Зикр может совершаться в уединении либо совокупно с другими членами братства цель зикра — вызвать у суфия состояние восторженного транса (ваджд, факд ал ихсас). Для быстрейшего вступления в транс, перехода в восторженное состояние, которое трактовалось как временное непосредственное общение с Богом, был разработан целый ряд технических приемов: неоднократное повторение имени Бога под музыку (обычно тамбурин, барабан, кларнет), коллективный экстатический танец, пение, смена ритма и частоты дыхания положения тела.

Суфийские братства никогда не были сектами. Суфии признают догматику ортодоксального ислама Больше того, среди братств существуют как суннитские, так и шиитские. Зато суфийское братство отличается от обычной исламской коммуны. Его коренные самостоятельности: строгая авторитарность (мюриды беспрекословно подчиняются своим шайхам); разделение членов братства на два разряда — посвященные внутренний круг) и присоединившиеся приносящие клятву верности, но участвующие в обрядах от случая к случаю); сокровенный, тайный характер посвящения наличие культа могил "святых".

Из ныне пребывающих суфийских братств наиболее влиятельны накшбандийа и кадирийа. Накшбандийа — суфийское братство, вставшее в торце XIV века и прозванное по имени Баха ад дина Накшбанда (1318–1389). В накшбандийа не существует унитарного центра, отрицается аскетизм, все "братья" являются суфиямимирянами. Обряд рукоположения происходит дальше проникания многомесячного периода искуса проверки во время которого мюрид выполняет сущую мутную пахоту. Члены братства практикуют тихий зикр. Общий зикр совершается раз в неделю под руководством шайха поздно вечерком после пятой неизменной молитвы. Кадирийа — суфийское братство, получившее название по имени видного ханбалитского благовестника Абд ал Кадира ал Джилани (1077–1166), превратившего суфизм в морально этическое учение вычищенное от экстатических и теософско спекулятивных ингредиентов.

В XII–XIII веках суфийская духовная верхушка разрабатывает доктрины, обосновывавшие сверхъестественную практику как способ понимания тайн существования, недоступный рациональному знанию и традиционалистской вере. авторы таких доктрин — ас Сухраварди ал Мактул (ум. 1191), Ибн Араби (ум. 1240) и др. — широко использовали религиозно мировозренческое наследие греческой и ирано семитской культуры.

Суфийская символика пронизывает всю персооязычную поэзию (Джалал аддин Руми, Хафиз, Джами, Низами и др.) и в меньшей степени — арабскую (Ибн ал Фарид, ал Бусири и др.). гибкость и открытость суфизма сделали его крайне смешанным течением. Уже в XIII веке последователями наиболее чтимых преподавателей создаются первые суфийские братства (древнейшие— сухравардийа и кадирийа — возникли в багдаде всего существовало в разное время 12 "материнских" братств и много их разветвлений.

Кадирийа — самое распространенное из суфийских братств — организационно оформилось к концу XIII века. Памятный комплекс при могиле Абд ал Кадира в багдаде считается главной обителью и резиденцией потомственного главы братства. В братстве требовательно запрещено нищенство, эмблема кадирийа — зеленая роза с тремя рядами лепестков (5–6–7, соответственно значащих: пять столпов ислама, шесть основ веры и семь слов в формуле зикра). Братство кадирийа знаменито церемониалом громкого зикра (в связи с этим на северном Кавказе их часто именуют "зикристами"). громкий зикр состоит из трех частей: читания касиды ал Барзанджи в прославление пророка рецитации непременных молитв и хорового восхваления (мадаих) патрона братства, завершающегося поучениями членам обители.

Суфизм это школа внутреннего прозрения а не рассуждений. Суфизм преображение а не заучивание информации полученной из вторых рук. То, что имеет отношение к просветлению не может быть выражено словами. И поэтому суфии утверждают: "То, что может быть высказано, суфизмом не является". Или, как сказал Джалал ад дин Руми: "Что бы я ни произнес, описывая и объясняя Любовь, когда дело доходит до самой Любви, я стыжусь этих объяснений". таким образом, все, что говорили о суфизме выдающиеся суфии лишь попытки выразить в словах их собственные внутренние состояния Они могут продемонстрировать отдельные объективки суфизма, но не могут быть его всеобъемлющим определением.

Тем не менее, если бы мы все же попытались дать сходное нахождение, то могли бы сказать следующее "Суфизм это путь к абсолютной Реальности. побуждающей силой для движения по нему является Любовь, а средством движения цельное соединение и внутренняя уравновешенность в любой ситуации цель этого пути Бог". Иными словами, в конце суфийского Пути не остается ничего, кроме Бога.

Цель суфизма

Цель суфизма — постижение Абсолютной Реальности; но не так, как нам ее разъясняют люди ученые — при помощи логических доказательств и наглядных примеров, а какова она есть в себе самой. Такое знание может быть обретено только "оком сердца" — посредством озарения и духовного созерцания.

Определение суфия

Суфием является тот, кто отправляется в странствие по тропе любви и преданности к безусловной Реальности. Он верит, что знание Реальности популярно только абсолютному Человеку, несовершенный же слеп по отношению к этому знанию просто в силу своего несовершенства. Суфий считает, что естественный "нормальный" человек страдает мигренью несовершенства, каковая влияет на его годность к пониманию иузнаванию, заставляя его обыкновенно заблуждаться. таким образом, обычные люди самим своим несовершенством искажают свое понимание Реальности и, сами того не осознавая, впадают в заблуждение.

Современная психология доказала, что людское поведение в значительной степени обусловлено подсознанием. Суфии, со своей стороны, полагают, что плотская или подстрекающая душа (нафс и аммара) устанавливает тиранический контроль над поведением и мыслью, скрывая Реальность. Как следствие, у человека, существующего под такого рода контролем, нет способность к отличению истины.

С точки зрения суфия лень и праздность — уродливые качества. Поэтому он старается, насколько возможно, служить обществу, в котором живет. Как бы то ни было, у него нет иного выбора, кроме как избрать для себя какую-либо профессию, внешне принимая участие в делах общества; внутренне, однако, он занят Богом.

С точки зрения суфиев жизнь в гармонии с обществом это самая тягостная форма аскезы и удушения плоти. Больше того, таковая гармония считается в суфизме олицетворением людского совершенства. Тот, кто не способен жить в хороших расположениях со своими прилегающими, в действительности болен.

Вследствие этого те, кто отрешается от общества и в своем желании к продвинутой духовной жизни избирает уединение, рассматриваются в суфизме как люди несовершенные и ущербные. Отсюда следует, что для путешественника недостаточно одного лишь религиозного Пути. Чтобы быть абсолютным человеком он долженуметь также приспосабливаться к обществу и жить в согласии с ним. Ему надлежит не только служить другим, но и никогда не испытывать впечатления, что ему причиняют беспокойство, и не раздражаться в соприкосновении с людьми.

Жизнь среди людей для него, на самом деле, диагностика его старания продвигаться к достоинству, ибо просто в обществе он должен доказать, что свободен от страстей и действия самости. На этой продвинутой ступени суфию не досаждает зло, доставляемое ему другими. ученик какового это беспокоит и раздражает, считается всё ещё не верящим. Ученик, испытыва
ющий обиду, видит в мире двойственность: он все еще полагает, что он реален, и, следовательно, не прекратил еще попыток "придавать Богу сотоварищей".


Источник www.overtone.ru

О суфизме Tue, 24 Feb 2009 18:14:01 +0000
Суфизм (Магомед-хаджи Дибиров) http://fway.org/sufism-44/54-2009-02-24-18-13-54/224-2009-02-24-18-14-50.html Взгляд изнутри

Существует много мнений о том, что такое суфизм (тарикат). Этому сокровенному учению Ислама посвящено большое количество статей, книг и специальных трактатов на многих языках. Однако большая часть этих исследований написаны теми, кто не прошел этот Путь. Это то же самое, что объяснять вкусовые качества персика, не попробовав его на вкус. Подобные исследования создают у читателей ложные представления об этом Великом учении.

Истинная, глубинная сущность суфизма не подлежит открытому распространению. Сокровенные знания и опыт суфийской практики передаются только при личной встрече с учителем (муршидом). К тому же ученик (мурид) ни в коей мере не должен быть посвящен в то, что ему еще предстоит. Поэтому даже суфий может знать о сущности суфизма лишь то, что соответствует пройденному им Пути. Даже просветленный суфий не берется писать о суфизме без специального разрешения своего учителя, даже если речь идет только о внешней стороне учения: о его истории и общефилософских положениях суфизма. Суфийский шейх Хасан-Хильми аль-Кахиби ад-Дагестани в одной из своих книг пишет, что он написал об этом учении лишь столько, сколько ему было позволено учителем.

Сложность заключается еще и в том, что многое в этом учении не поддается описанию. Есть вещи, которые суфий видит, знает, но передать не может. Представьте, например, что слепой от рождения человек спрашивает о том, что представляет собой зеленый цвет. Мы видим этот цвет каждый день, но объяснить что это такое мы не сможем. Подобно тому, как имеющие зрение, не в состоянии объяснить многое из того, что нас окружает, тем, кто от рождения зрения не имеет, так и суфий часто затрудняется передать словами то, что ему открыто. Для того чтобы постичь это, человеку необходимо через особый опыт суфийской практики достичь просветления, открыть свое “духовное зрение” и вывести собственное сознание за рамки плотноматериального бытия – обрести сверхсознание.

Притча гласит, что к одному суфийскому шейху пришли ученые-алимы и попросили объяснить им, что такое суфизм. “Если Аллаху это угодно, то услышите мое объяснение”, – ответил шейх. Он пригласил их в дом и попросил подождать его, а сам удалился в отдельную комнату и обратился к Всевышнему с мольбой, чтобы Он избавил его от необходимости объяснять посетителям, что такое суфизм. Глубокий смысл притчи заключается в том, что невозможно передать истину, объяснить сущность суфизма даже ученым, расположенным к поиску знаний. Особое духовное состояние в суфийской практике также нельзя передать словами, поэтому суфии говорят: “Все, что можно выразить в словах – не есть суфизм”.

Когда говоришь о суфизме, надо знать, кто тебя слушает. Очень часто человеку, прошедшему светскую “школу” жизни, “пропитанному” этой идеологией, невозможно объяснить суфизм с чисто канонической точки зрения. Ему хочется знать и понять его с позиций тех законов и знаний, по которым он живет, тех взглядов, которые ему доступны. А это вовсе невозможно по многим причинам, в том числе и потому, что законы тонкоматериального внечувственного мира совершенно не похожи на законы бытия плотноматериального мира.

Истинная сущность этого сокровенного учения Ислама открывается по милости Аллаха только тем, кто ищет и прилагает усилия, чтобы через специальную духовную практику познать суфизм изнутри. Но заниматься суфийской психотехникой следует только под руководством опытного и истинного мастера – учителя (муршида), строго соблюдая его наставления.

Может возникнуть вопрос: для чего суфизм нужен, и что он дает?

Суфизм – это сокровенное учение, содержащее “ключ” ко всем знаниям. Его задача – поднять человека на более высокую ступень совершенства. Все науки даны человечеству для того, чтобы познать творения Всевышнего, а суфизм дан, чтобы познать Самого Всевышнего, дойти до Истины. Отсюда и особый труднопостижимый уровень методов и средств суфийской практики. Суфизм – это путь постижения истинной реальности, учение не только о том, кто есть человек, но и каким он должен быть в идеале. А достижение этого уровня открывает перед человеком предельно широкие возможности.

Много написано о феноменальных способностях отдельных людей, в том числе о ясновидцах и прорицателях. Но высшие способности самых признанных из них – лишь одна тысячная возможностей истинных суфиев, уровень которых недосягаем для тех, у кого эти способности раскрыты иными способами. Возможности тайных мистических учений доисламских религий также уступают в этом отношении суфизму.

Часто говорят, что феноменальные способности ясновидцев и прорицателей, например, Нострадамуса или Ванги – от Бога. Кому он дает, у того такие способности раскрываются. С одной стороны, это правда, а, с другой, – не совсем. Правда в том, что подобные способности изначально заложены Всевышним в каждом человеке, подобно тому, как у каждого есть ногти на пальцах, зубы во рту или волосы на голове. Весь вопрос в том, как эти способности раскрыть, каким образом привести к пробуждению те скрытые механизмы человеческой природы, от которых зависит их проявление. На данном этапе развития люди далеки от совершенства, и их потенциальные возможности находятся в состоянии “дремоты”, будучи в прямой зависимости от степени человеческого совершенства.

В то же время раскрытие человеческих сверхвозможностей – не самоцель суфизма, ради этого ни в коем случае нельзя вступать на этот Великий и Сокровенный Путь. А если сверхчувственные способности, проявляющиеся в ходе суфийской духовной практики, вызывают у состоявшегося уже ученика интерес, то наставник даже избавит его от них, чтобы они не мешали его продвижению к Истине.

Но для получения и понимания высших знаний крайне необходимы и высшие способности. Тот, кто не умеет нырять и плавать – не в состоянии видеть дно озера. Просветленные суфии знают, что уникальное творение Всевышнего человек, представляет собой единство трех составляющих: плотноматериального тела, тонкоматериальной сущности (“нафс”) и фундаментальной субстанции человеческого бытия – души. Нафс называется еще и “животной душой”, а в современной экспериментальной науке он известен, как биополе. Он обрамляет плотноматериальное тело человека, имеет яйцевидную (суженную к ногам) форму и состоит из семи энергоинформационных слоев – “тел”, каждый из которых имеет сложнейшее строение, собственную энергоструктуру, цвет (цвета нафса в целом напоминают радугу), частотный диапазон вибрации, поляризацию и др. Шесть из них связаны с нашим плотноматериальным телом некими энергоинформационными “шнурами”, а места их связи имеют форму круга размером с монету и называются латаифами. Латаифы есть ключи к нафсу, через них суфий работает в начале Пути над оздоровлением, совершенствованием, гармонизацией нафса, обогащения его божественным смыслом, а наставник контролирует и направляет эту работу мюрида. В этой работе суфийскому шейху помогает его духовное зрение, дающее ему возможность наблюдать за состоянием латаифов и нафса в целом и в деталях, реально видеть происходящее в тонкоматериальной сущности мюрида.

К кандидатам в наставники в суфизме предъявляют высочайшие требования. Известны случаи, когда из нескольких тысяч учеников наставник выбирал своим преемником всего лишь одного из них. Например, известный в Дагестане суфийский шейх Мама-Дибир аль-Рочи ад-Дагестани и вовсе не оставил после себя преемника, хотя у него было несколько тысяч мюридов (учеников). В идеале суфийский муршид должен быть в высшей степени совершенным, а такое совершенство, естественно приводит к проявлению высших способностей. Они тем значительнее, чем выше степень совершенства. Высшие способности, заложенные в человеке Всевышним начинают проявляться в нем по мере продвижения его к совершенству.

Все сказанное – это лишь одна из многих сторон суфизма, которая в большей степени связана с проявленной материей. Самое главное заключается в том, что суфийская практика очищает, оздоровляет, укрепляет, гармонизирует и готовит наш “дух”, а также основу нашего бытия – душу к духовному существованию после отделения от плотноматериального тела. Высшая же цель суфизма – постижение Всевышнего и познание Истины.

Есть еще один момент. Один алим сказал: “Треть Корана – это тарикат”. Другой сказал: “Половина Корана – это тарикат”. Третий же сказал: “Оба они не правы. Весь Коран – это тарикат”. В Священном Коране от начала до конца нет суфизма в виде систематизированного учения. Но нельзя разделить единое целое. Сердце, мозг, мышцы, кости и другие составляющие – все вместе представляют собой единый организм. Также и суфизм составляет единое целое со всем учением Ислама. Если вырвать сердце из организма, то оно не будет функционировать, но и сам организм без сердца будет нежизнеспособен. Поэтому нельзя, как это делают некоторые, противопоставлять Ислам и суфизм.

Можно дать человеку определенные знания по какому-нибудь предмету, например, по химии в рамках школьной программы. Может быть, для него этого вполне будет достаточно. Однако если он захочет глубже познать эту науку, ему придется более подробно и углубленно изучить ее сущность, постичь ее законы на более высоком уровне. Подобно этому Шариат является открытым учением Ислама, учением для всех и каждого. Шариат дает необходимые основы духовной жизни. В то же время существуют и более глубинные уровни бытия. Для их постижения человеку необходимо углубленно и целенаправленно работать над собой. Суфизм и является тем средством и методом постижения человеком Истины.

Суфизм совершенно справедливо называют “сердцем” Шариата. Для суфия, посвятившего себя Истине и стремящегося исключительно к Богу, непременным условием постижения Истины является единство Шариата и Тариката (суфизма), соблюдение Шариата в идеале. Достопочтенный суфийский шейх, кутб, хафиз, Шуайб-афанди аль-Багини ад-Дагестани писал в этой связи о себе: “Всю сознательную жизнь я жил строго соблюдая все предписания Священного Корана и хадисов Пророка Мухаммада (мир ему)”. Подобная, в строгом соответствии с нормами Шариата жизнь, является смыслом существования для истинного суфия, поскольку это является основополагающим принципом суфизма. Поэтому он является и своего рода «стражем» чистоты Шариата.

История Дагестана, например, показывает, что в период активности атеистической пропаганды КПСС Ислам наилучшим образом сохранился в тех районах, где были сильны суфийские традиции. Суфизм играл важную роль в истории Дагестана в XIX – начале XX вв. Такие деятели, как Мухаммад аль-Яраги, Джамал ад-Дин аль-Казикумухи, имамы Гази-Мухаммад и Шамиль, имам Мухаммад-хаджи аль-Согратли, Узун-хаджи аль-Сальти и многие другие, которые находились во главе борьбы за чистоту Шариата, были муршидами или суфиями прошедшими Путь от начала до конца. Сильные позиции Ислама в современном Дагестане также во многом обусловлены строгим соблюдением суфийских традиций и духовной активностью местных суфийских шейхов.

Таким образом, суфизм является действительно и «сердцем» Шариата и «душой» Ислама. Суфизм и Шариат неотделимы, они одно целое и только вместе приводят человека к совершенству, постижению внечувственного бытия (Ма’рифат), а затем и к Истине (Хакикат).

Считаю возможным пожелать человечеству скорее осознать величие и истинное назначение суфизма – бесценного и сокровенного опыта исламского вероучения.

Магомед-хаджи Дибиров,
Кандидат педагогических наук,
Старший научный сотрудник
Отдела этнографии ИИАЭ
Дагестанского научного центра
Академии наук России    

источник http://sufism.chat.ru/

О суфизме Tue, 24 Feb 2009 18:14:01 +0000