Успенский П. Д. ПИСЬМА ИЗ РОССИИ 1919-ГО ГОДА. Эпилог из книги «В России Деникина» К. И. Бечхофера  

Home Библиотека online Успенский П. Д. Письма из России 1919-го года Успенский П. Д. ПИСЬМА ИЗ РОССИИ 1919-ГО ГОДА. Эпилог из книги «В России Деникина» К. И. Бечхофера

Успенский П. Д. ПИСЬМА ИЗ РОССИИ 1919-ГО ГОДА. Эпилог из книги «В России Деникина» К. И. Бечхофера

Рейтинг пользователей: / 1
ХудшийЛучший 
ЭПИЛОГ из книги «В России Деникина» К. И. Бечхофера
 

Наконец  мы достигли Ростова-на-Дону (называется так, чтобы отличать от
другого Ростова близ Москвы). Я пробился через переполненный людьми вокзал и
взял извозчика. Через несколько минут я уже стучал в дверь моего друга, м-ра
Успенского.  Он  русский писатель, который  опубликовал  также одну  или две
книги  на английском;  он крупный  специалист в таких вопросах как четвертое
измерение    -   если,  конечно,   человек  может  быть  экспертом   в  таких
непостижимых  вещах  -   и написал несколько занимательных  книг  об  Индии и
индийской  философии.  Я  имел удовольствие знать его уже  несколько  лет, в
Индии, Англии и дореволюционной  России.  Блестящая серия  писем, которые он
послал в лондонский еженедельник  «Новую  эпоху»,  описывающая  обстановку в
Южной России  летом  и осенью  1919-го  года, вызвали  у  меня  чрезвычайное
желание  возобновить наше знакомство. Он  радушно  встретил меня и  сразу же
пригласил разделить с ним его жилище. Я сказал, что не буду беспокоить его и
пойду в гостиницу. Он засмеялся.

- В  сегодняшней России  вы  не можете взять комнату в  гостинице,  -
сказал он,  -  они все реквизированы правительством или офицерами.

-А в частных домах?

- То же самое. Каждая квартира в Ростове была исследована служащими по
расквартировке.  Они оставили по одной комнате каждой женатой паре,  если те
были достаточно удачливы,  и присвоили остальные для офицеров. Я сам  в этой
комнате  только до завтра. Офицер,  который реквизировал  ее, мой друг, и он
одолжил  мне ее  на несколько дней. Но он  возвращается  завтра, и тогда мы
будем должны искать новую комнату, если мы сможем сделать это.
Я  выглядел  смущенным. Не  проведем  ли  мы  следующую  ночь на улице?
Успенский улыбнулся моему испугу.

-Не  беспокойтесь,   -  сказал он,  -   мы найдем где-нибудь  место.  Я
вижу, что вы новичок в этой стране. За последние два года никто не волнуется
о том, что случится с  ним завтра. Нет ничего похожего на прежние дни, когда
мы с вами, бывало,  встречались в Петрограде, и даже условливались о встрече
на два  или три дня заранее. Не беспокойтесь, вы  скоро привыкнете к  этому.
Подождем, пока вы не поживете под  большевиками, как пожил я! Говорю вам, до
тех пор,  пока  вы  не испытаете большевизм  на  себе,  вы  не узнаете,  что
действительно содержит в  себе  мир.  Причудливое  размышление  о  том,  что
случится завтра! Что за странная идея!
Успенский показал  мне свое  имущество. Оно состояло из одежды, которую
он носил (главным образом поношенного сюртука,  остатка прежнего богатства),
пары  рубашек высшего качества, носков, одного  одеяла, потрепанного пальто,
пары ботинок,  банки  кофе,  бритвы, пилочки  для ногтей, точильного камня и
полотенца.  Он  уверял меня, что считается исключительно удачливым, имея так
много оставшимся.  На  следующий  день  мы перенесли наши пожитки  на  место
нового жилища,  которое  нашел  Успенский.  Оно состояло из  двух  маленьких
комнат над чем-то  вроде сарая во внутреннем  дворе большого дома.  Они были
реквизированы  офицером, который  должен был  по долгу  службы ехать в глубь
страны на неделю  или около того и, боясь  потерять их тем временем, одолжил
их своему Другу, который в свою очередь гостеприимно пригласил  Успенского и
меня разделить их с  ним. В любом  другом  месте, в любое другое  время я не
стал  бы жить  в этих  комнатах. Они были  маленькие,  очень  холодные  и со
сквозняком,  и  чрезмерно  неудобные.  Чтобы добраться до  них,  нужно  было
позвонить  в  колокольчик привратника; тогда он  выходил из своего жилища  и
уводил двух свирепых собак в их конуру, после чего открывал ворота и впускал
нас внутрь.  Когда  мы хотели выйти наружу, нужно было пройти тот же ритуал.
Иногда,  когда  привратник спал,  был занят или  пьян,  можно  было провести
четверть часа снаружи под снегопадом или  с внутренней стороны двери с хором
лающих собак для компании. В завершение всех этих проблем владелец дома неожиданно послал нам сказать, чтобы  мы убирались вон, по  причине того, то мы совсем не имеем права занимать сараи.
В известном смысле он был прав,  но  мы точно знали,  что было причиной
этого; он хотел сдать их по баснословной цене каким-то богатым эмигрантам из
большевистской России. Мы решили опередить его, и способ, которым мы сделали
это, довольно  очевидно показывает, как сейчас живут в  России. Утром я  был
послан  к  коменданту  Ростовского гарнизона, генералу  Тарасенкову, который
занимался  реквизицией  квартир.  Я  сказал  ему,  что   являюсь  английским
журналистом  и мне нужна комната. Он  терпеливо объяснил  мне, что в Ростове
нет свободных комнат, но он дает мне право забрать любую, если я смогу найти
се. Я ответил, что знаю дом с пустыми комнатами, и он сразу послал вместе со
мною офицера посмотреть на них. Я отвел  его к дому, где мы остановились, и
с  огромным  чувством  собственного достоинства  мы прошли  через  хозяйские
комнаты, расспрашивая всех,  кто в них был.  Все комнаты оказались занятыми,
хотя я  полагал,  что  некоторые  из несомненных жильцов были теми,  кого  в
России  называют «мертвыми  душами»,  то  есть  людьми,  которые  больше  не
существовали (выражение  взято  из известной  книги Гоголя). Однако, офицер,
который был со мной, оказался другом владельца дома, и  старался не задавать
неловких  вопросов. Во всяком  случае, мое назначение было выполнено;  я был
уверен, что хозяин больше не посмеет приказать выгнать нас из своего сарая.
Так  это и оказалось.  В  течение  недели или двух, что  мы  провели  в
Ростове, «буржуазный» хозяин  дома больше не предпринимал дальнейших попыток
возвратить  себе  свои  владения.  Нашей  следующей  проблемой  была  добыча
топлива. В  комнатах  был  ледяной холод; сквозняк  дул отовсюду;  и уголь в
Ростове   было   практически   невозможно   достать   вследствие   нарушения
транспортной системы. Наш  хозяин,  Захаров, занимался получением разрешения
на топливо; вскоре он появился с бумагой,  которая давала право инженеру или
кому-нибудь другому получить полторы тонны угля из  резерва правительства по
невероятно низкой  цене. Как Захаров  получил эту бумагу,  я  не  знаю, и не
пытался узнать. Следующим утром Успенский и я пошли  в министерство финансов
Донского правительства платить  деньги. После трехчасового стояния в очереди
мы смогли  заплатить  и получили расписку. Мне, как наименее занятому  члену
нашей компании, было поручено найти местное инженерное управление и получить
в обмен  на расписку  квитанцию на получение угля. Была суббота, около  двух
часов пополудни, когда я добрался до  управления. Клерк сказал мне подождать
несколько минут, пока не пробьют  часы; когда это произошло, он поднял глаза
и  сказал, что  я  пришел слишком поздно, и надо  подождать  понедельника. Я
указал  на то,  что  уже жду  несколько  минут  и  предложил  ему  дать  мне
квитанцию, которую я хотел.  После некоторого ворчания  он с  неохотой открыл свою
книгу. Потом он  взял мою  расписку из министерства финансов, все  тщательно
проверил и с триумфом заявил,  что не может дать мне квитанцию, потому что я
заплатил на  шестьдесят копеек меньше.  Сейчас,  когда вся сумма была  около
семи тысяч рублей,  шестьдесят копеек, в любом случае, не стоили и  ломаного
гроша!  Я  сказал  ему,  что этим утром был  вынужден простоять в  очереди у
министерства финансов три часа; он ответил с улыбкой, что  в понедельник мне
придется простоять  еще  три часа, чтобы  доплатить шестьдесят копеек.  Этот
очень типичный пример  русского бюрократизма не произвел на меня,  возможно,
ожидаемого клерком, эффекта,  и я потребовал  его начальника.  «К сожалению,
невозможно;  главный  инженер  никогда  не принимает без заранее назначенной
встречи».  Таким образом, я  постучал в дверь  и  вошел. Главный инженер был
сама  любезность   -   встреча с  англичанином, по  его словам,  приносит ему
удовольствие в любое время, он был бы рад сделать  что-нибудь для меня и так
далее. Я объяснил ему  дело шестидесяти копеек, он  захохотал  во все горло,
извинился  и  послал за  клерком. После  этого он  официально  разрешил  ему
принять от меня шестьдесят копеек  -   что-то около  одной  восьмой  пенни, и
сказал  ему  отпустить меня  с  квитанцией.  Последний  составлял  се  очень
медленно, сумев  найти  при  этом  возможность сказать  женщине,  сидящей  в
конторе,  что  англичане стали невыносимы:  они  получают  уголь  не  только
официально, но кроме этого еще имеют наглость приходить и  просить его также
частным  образом.  Я  не позволил делать ему  в  моем  присутствии  неверные
заявления  о  моих соотечественниках и самом себе, после чего  он  и женщина
строго упрекнули  меня за вмешательство  в чужой разговор. Они сказали,  что
это было нетактичным  с моей стороны. Я думал о том,  что  все это  - часть
задания в получении угля, и поэтому должен  быть терпеливым. Наконец  он дал
мне квитанцию, но когда я попытался  доплатить пятирублевой банкнотой (стоит
около трех  фартингов),  он сказал, что я должен  ему шестьдесят  копеек, ни
больше  и ни меньше.  Я ответил,  что зайду  доплатить  в понедельник. После
этого я  сразу  же  поехал к угольному  складу,  который находился на другом
конце  города.  Там  я  встретился  с  новой  серией  препятствий. Никто  не
сомневался,  что квитанция дает право  на  получение угля, что я заплатил за
это, и  что я ждал, чтобы забрать  его, но  оказалось,  что  клерк  заполнил
квитанцию не  совсем правильно,  и мне предложили  прийти в следующий раз, в
понедельник.  Перспектива  потратить   еще  один  день   впустую,   еще  раз
предпринять дорогую поездку в пригород,  и,  особенно, провести выходные дни
при температуре  ниже нуля,  совершенно меня не привлекала, и я приложил все
свои усилия, чтобы достать уголь. Наконец, мне удалось пробиться через
препятствия  бюрократизма   -   боюсь, главным образом  потому, что  как
иностранец не понимал всех сложностей русского контроля за углем.
И вот я радостно возвращался обратно  в Ростов примерно  с тонной угля,
лежавшей на телеге позади меня. Извозчик заверил меня  частным  образом, что
он положил  килограмм  на сто больше  угля, чем мне причиталось,  и попросил
моего разрешения взять немного себе.  Я  не  возражал, и он отложил себе два
огромных куска. Как только мы  отъехали от склада, он остановил телегу перед
частным угольным складом, отнес эти куски владельцу и возвратился с приятной
вестью, что получил за них 200 рублей. Я подумал, что  он делает в маленьком
масштабе то же, что чиновники в России в большом.
Я спросил извозчика о том, что  он думает о вещах в целом, и узнал, что
он был призван  в Харькове на военную службу в армию большевиков, осенью был
взят Добровольческой армией в плен,  и  имел выбор либо  служить в се рядах,
либо пойти работать в тылу.  Он не был воином, и с радостью выбрал второе. Я
спросил его, что он думает  о большевиках по сравнению с Добровольцами, и он
ответил,  что  для  него главным  было  то,  что  большая  часть  заводов  в
большевистской  России  не работала, тогда  как в антибольшевистских районах
хотя  бы в и какой-то степени, но наоборот.  Кроме этого его ничего особенно
не интересовало.  Я спросил, кто, как он  думает, будет  победителем. «О,  -
ответил он,  -  конечно, большевики. Вы видите, у них есть теплая одежда».
С  триумфом  я появился  дома  вместе  с моей  'тонной угля,  к большой
радости  меня  самого и  моих друзей. На этот раз чистейший апломб прорвался
сквозь сети  формальных процедур России, и мы сделали за один день то, что с
менее агрессивными  методами могло бы занять месяц или даже два. На радостях
мы позвали того,  кто следил за пожаробезопасностыо дома. Это был молчаливый
мужчина  из Москвы, запачканный угольной пылью. Для  него, привыкшего  иметь
дело с  дровами, угольное топливо было тем, что превышало его возможности, и
скоро мы имели возможность заметить, что он был более умелым в тушении огня,
чем его поддерживании. В сущности, мы  начинали бояться всякий раз, когда он
ходил его  проверить.  Несколько стаканов  сделанной  дома водки   - питья,
которое по  приказу генерала Деникина, не продавалось больше  в магазинах  -
вскоре  смягчили его,  и я смог  вызвать его на  разговор. Но его словам, он
пришел  на юг,  чтобы спастись от  большевистской  Москвы, потому что «вы не
можете  там ничего съесть». Многие из рабочих, говорил он, особенно те,  кто
вернулся  из  тюремных   лагерей  Германии,  совершали  демонстрации  против
большевиков, но  на заводе,  где  он  работал, зачинщиков этого  мероприятия
арестовали специальные отряды Красной Гвардии, их увели  и никогда больше не
видели. Все  «более-менее  здравомыслящие» люди, говорил он,  сопротивлялись
большевикам, но молодые  зачинщики  были  с  ними.  «Однако,   -  добавил  он,   -   если  бы
Добровольческая  армия подошла к Москве  так близко, как к Туле,  вся Москва
восстала  бы и  сбросила большевиков».  Его  раздражала  мысль  о  том,  что
большевики наступают на Ростов. «Это значит, что  у  нас снова  будет нечего
есть».
Огонь имел прекрасное  влияние  на  наше настроение. Существующий,  как
человек  в России, от  часа  к  часу, хороший огонь был тем, о чем постоянно
беспокоились. Мы нашли много спирта в одном из шкафов комнаты, и несмотря на
протесты Захарова, Успенский  начал,  добавляя  немного  апельсиновых корок,
делать из него водку. Он сказал  Захарову, что настоящий  хозяин никогда уже
не  вернется  за  ним раньше,  чем большевики   -   предсказание, оказавшееся
правдивым  -  и что если его не выпьем мы, то это  сделают комиссары. Так что
мы начали пить.

-Люди пьют с сотворения мира,  -   неожиданно сказал Успенский,  -   но
они никогда не находили ничего более лучшего к водке, чем соленый огурец.
С  этим  замечанием  он начал серию воспоминаний о его жизни в Москве в
счастливые  дни  перед  войной,   которые  звучали  странно,  когда  человек
контрастировал  с ними своими нищетой и  лишениями, которые он, как  и любой
другой, терпеливо переносил. Не было ничего реакционного в похвале Успенским
доброго  старого  времени; его  сестра  умерла  в  тюрьме  как  политическая
преступи ица, и он сам  не был чужд революционным действиям. Нужно  посетить
Россию,  остаться там на  время  и  провести свое время  с  русскими,  чтобы
понять,  что  значат  для  них  эти последние  шесть лет. Однако  я прерываю
Успенского.

-Это было в дни моей молодости в Москве,  -  говорил он,  -  как-то мой
двоюродный  брат  устроил  вечеринку.  Мы  вместе готовили  водку.  Это  был
изумительный напиток. И там  был один  человек, один из  тех, которых  можно
увидеть только  в  России;  молодой  человек  с  длинными  волосами, длинной
бородой,  длинными  усами и грустным, отсутствующим выражением  глаз.  После
одного стакана водки он сразу  же поднялся со своего кресла и вышел из дома,
направившийся  к  ближайшей парикмахерской. Там  он заставил состричь все со
своей головы,  и побрить себя, и после этого он вышел на улицу, имея столько
же волос, как яйцо, и пошел прямо домой спать. Это показывает вам, как много
хорошего может сделать водка!

-Кстати,  -   продолжал он,  -  слышали ли вы когда-либо историю о шефе
полиции Ростова,  сразу после начала революции? Один из  служащих  обнаружил
его  в управлении, тщательно рассматривающего какие-то документы. Наконец он
поднял  голову  и сказал, почесывая свой затылок: «Да-а, я могу понять,  что
пролетариат всего мира  должен объединиться, но вот что я  не могу понять, это почему они
решили делать это в Ростове-на-Дону».

-Сегодня ночью,  -   сказал серьезно  Захаров,  -  у  нас будет горячая
вода. Мы сможем помыть свои лица, почистить свои зубы и  позволить себе  все
подобные непривычные развлечения.

-  Не  перебивайте меня,  -   сказал  Успенский.  -  Я заметил,  что  все
полицейские Москвы знали меня по имени,  потому что,  в отличие от остальных
людей, я, когда был пьян, всегда пытался  улаживать ссоры, а не начинать их.
Кроме того,  я, бывало,  давал им большие чаевые. И все швейцары  ресторанов
знали меня, и когда у них начиналась какая-то ссора, они часто звонили мне и
просили  к ним  заглянуть  и остановить происходящее. Помню, как-то ночью  я
пришел домой с левым  рукавом моего без вести пропавшего пальто. Как и где я
потерял  его, я так  никогда  и не  узнал, несмотря  на то,  что я  приложил
достаточно много усилий к обдумыванию этого вопроса. В самом деле, я однажды
думал, не написать ли мне книгу об этом.

-Ну,  -  сказал я,  -  мне бы хотелось знать, где мы будем через месяц?

Они оба повернулись ко мне:  -  Совершенно ясно, что  вы никогда не жили
под большевиками. Если бы вы  жили, то не задавали бы  подобных вопросов. Вы
бы приобрели психологию, которая не позволяла бы таких размышлений.

-И все-таки,  -  сказал  Успенский,  -   когда я жил под большевиками в
прошлом году, я однажды задумался о своем  будущем. Я  был в Ессентуках,  на
Северном Кавказе. Большевики реквизировали все книги и сложили их в школе. Я
пошел  к комиссару и попросил сделать меня библиотекарем. Прежде я  был  там
учителем.  Вы не знаете, что я был учителем после революции, не так  ли? (Он
повернулся  ко  мне.)  Да,  я  был  также и  привратником.  Итак, комиссар в
точности не знал, кто такой библиотекарь, но я объяснил ему.  Он был простой
человек и начал почти бояться меня, когда  услышал, что  я сам  писал книги.
Так  что он  сделал меня библиотекарем, и  я повесил  большое объявление  на
двери: «Советская Библиотека Ессентуков».  Моей идей было сохранить  книги в
безопасности,  не  перемешивать их, так, чтобы  когда  большевики  уйдут, их
можно будет вернуть своим владельцам. Я хорошенько их  расклассифицировал, и
проводил свое время за их чтением. Затем одной ночью пришли казаки и изгнали
большевиков. Не обращая внимания на стрельбу, я побежал к школе и стер слово
«советская», в  страхе, что придут казаки  и  все уничтожат, так что оставил
просто «Библиотека Ессентуков».  На  следующий  день  я  начал вручать книги
обратно  их хозяевам. Ни души не было в библиотеке за все это время, поэтому
ей не было причинено никакого вреда».

-Тем не менее,  -  сказал Захаров,  -  вопрос Бечхофера име
ет некоторый теоретический интерес. Мне тоже интересно, где мы
будем спустя месяц.

-Вы можете интересоваться столько, сколько вам нравится, -
ответил Успенский, -  но вы никогда не найдете водки лучше, эта. 

Месяц спустя я написал следующее в своем дневнике:
«Теперь я  могу ответить на свой  вопрос.  Я в Новосибирске, пишу  это.
Успенский,   полагаю,  в  Екатеринодаре,  пытается   увезти  свою  жену   на
сравнительно  безопасный   морской  берег.  Я  не  знаю,  увижу  ли   я  его
когда-нибудь  снова. Захаров умер  три дня  назад  от  оспы,  подхваченной в
Ростове  в  то самое время, когда мы  жили  с ним.  И  большевики  сейчас  в
Ростове».

 




Популярное